Агния Дмитриева – Ягда. Огонь в тени (страница 4)
Будь у Вари сверхспособности, как в её любимых книжках, давно бы наложила на тётку какую-нибудь порчу. Она даже пыталась узнавать у знахарки, но та только хмурится и ругается в ответ. Виданное ли дело – на родню чары насылать!
– А, по-моему, – смеётся девочка, – отличное начало для какого-нибудь фильма!
Вообще-то Варя непохожа на всех этих юных барышень, которые только и мечтают, как бы влипнуть в глупую, но непременно романтическую историю. И уж тем более не хотелось бы ей, чтобы главным героем в её повести оказался напыщенный принц. Хотя, если он будет похож на Мишку Есина из параллельного класса, она бы подумала.
Но сейчас всё это неважно. Первый день каникул! Лето, которое точно станет особенным. Ещё бы разобраться со своими дурацкими биоритмами. «И откуда у тебя берутся такие словечки?» – звучит в голове насмешливый голос Макара.
– Бесит! – ворчит Варя, но почему-то улыбается.
Она проснулась в восемь утра. И теперь лежит, зажмурившись, будто так можно призвать ускользнувший сон обратно. Поваляться подольше тоже хорошо. Но ей уже почти наскучило это занятие. Солнце сочится сквозь занавески и слепит глаза. Муха, застрявшая в окне, громко жужжит и бьётся о стекло. Упёртая. Тоже хочет жить.
Мама уже встала. В комнату девочки просачиваются чарующие ароматы и волшебные звуки из кухни. Всё шкварчит и шуршит, нож отбивает торопливую дробь, сердце вторит этим звукам, разгораясь предвкушением чего-то хорошего. Чего? Вертится же на языке. Только что про это думала. Принюхивается внимательнее, мысленно расслаивая ароматы. Лук, чеснок, какая-то зелень… Петрушка? Нет… Точно! Шпинат. Тонкий аромат чего-то молочного. Простокваша? Не то… Ага! Творог! Это же…
– Стёпкин любимый пирог! – она подскакивает в постели, произнося эти слова.
Как она могла забыть! Ведь у братца тоже каникулы. Он наконец-то вернётся домой из своего специального училища. Или как это там называется?
Варя отодвигает занавеску, выглядывая на улицу. Солнце уже высоко, погода кажется тёплой. Муха из последних сил кружит вдоль стекла в полупьяном танце.
– Что, настырина? – улыбается девочка, припомнив очередное знахаркино словечко. – Освободим тебя?
Приходится повозиться с непослушными крючками, окно распахивается с трудом. Ошалевшая муха понимает не сразу. Но, почуяв запах свободы, тут же взмывает в воздух и скрывается из виду.
– Эй! Ты не в комнату должна лететь! – смеясь, возмущается Варя.
Она высовывает голову на улицу. Тёплый ветер касается её щёк. Это будет хороший день. Должен быть.
***
– Куда? – преграждает путь мама. – Завтрак!
Взгляд пробегает по небрежному наряду дочери. Накинутая на плечи куртка не скрывает мятую футболку. Как всегда натянула первую попавшуюся. Джинсовые шорты в пятнах от травы так и не успели отправиться в стирку. По взлохмаченным чёрным волосам плакала расчёска.
– Ну, мам! – кривится девочка, в зелёных глазах её сверкает огонёк недовольства. – Сегодня же Стёпка…
– Макар его прекрасно встретит без тебя, – звучит безапелляционно. – И вообще, как девочка…
– Может в таком виде показываться на улицу! – договаривает Варя наигранно строгим тоном.
Но сопротивляться бесполезно, мамины руки уже тянут её к столу и усаживают на старенький шаткий табурет. Как маленькую. Это раздражает и заставляет дочь строить недовольные гримасы и фыркать. Мария не замечает или только делает вид. Она склоняется к лохматой макушке и целует её так нежно, что если бы у девочки было хоть немного времени, она бы обязательно простила все заминки и нравоучения. Но сегодня…
– Телячьи нежности, – морщится Варя, извиваясь маленьким ужиком на сидении.
– Раньше тебе нравилось.
– Я была ребёнком.
Мария усмехается. По-доброму. Но даже это вызывает в дочери волну негодования. Почему её считают маленькой? Ей уже 13! Да в таком возрасте раньше замуж выдавали! А у некоторых народов до сих пор выдают. У цыган, например. Антонина Сергеевна про это очень много рассказывала. Она знает. Она учитель.
Дверь в сенях скрипит. Варя почти срывается с места, услышав возню.
– Ай!
– Вот именно! – вздыхает мама, отбрасывая клок волос, оставшихся в её руках – Сама дёрнулась. Так совсем…
– Лысой останешься, – договаривает Варя, снова падая на стул.
Шорохи за стеной сменяются злобным шипением. Тётка Настасья опять чем-то недовольна. Как и всегда. Так просто её узнать, даже не видя перед собой. Интерес к происходящему в сенях тут же угасает. В животе начинает урчать, значит, тело достаточно проснулось, чтобы проголодаться. Эту мысль Варя тоже подметила из рассказов Антонины Сергеевны. Девочка ещё борется с собой, нельзя же так легко сдаться и согласиться с маминой правотой. Но дурманящие запахи свежей выпечки берут верх. Прежде чем тётка Настасья с цоканьем и руганью заваливается в дом, племянница успевает схватить первый кусочек пирога.
– Что за бардак вы развели! Ногу поставить некуда!
– И тебе здравствуй, – непроницаемым тоном бросает Марья.
Варю всегда удивляла эта её способность. Мамины руки нежные и мягкие, голос тихий и вкрадчивый, а взгляд такой любящий и беззащитный, что иногда кажется, будто она вот-вот расплачется. И откуда берётся вся эта несгибаемая жёсткость? Тётка по-хозяйски проходится по кухне, заглядывает в каждый угол, поднимает каждую крышку и ни на секунду не закрывает рот.
Марья отвечает спокойно, но в Варином сердце всё кипит. Она запихивает в себя слишком большие куски, не успевая прожевать уже откушенное. Сверху вливает ненавистное тёплое молоко. Набить рот едой до предела – единственный способ не дать ему говорить. Когда-нибудь она точно не выдержит, но сегодня слишком замечательный день.
– Ешь медленнее, – шепчет мама, приглаживая дочкину макушку. Привычное движение, говорящее, что косичка заплетена.
«Пора смываться», – догадывается Варя и, выползая из-за стола, направляется к выходу, прихватив ещё один кусочек с собой. Это для дела. Настасья тем временем подходит к своему любимому пункту.
– Вот если бы Стас здесь был…
– Но его нет! – перебивает племянница уже из сеней и быстро убегает на улицу под шквал тёткиных оскорблений.
Она несётся сломя голову. Ветер больно бьёт по лицу. Дыхание от этого сбивается сильнее. Щёки горят, а сердце стучит где-то под горлом. Конечно, маме придётся выслушать от золовки ещё больше неприятных слов, да и самой Варе, наверняка, достанется от всех. Но какое-то новое чувство переполняет её. Радость, ощущаемая почти физически, колющая каждую клеточку, льющаяся теплом внутри. Недобрая и, наверное, неправильная. Но о серьёзном можно подумать позже. Потому что сейчас…
«Оно того стоило!», – девочка бы рассмеялась от этой мысли, если бы не приступ кашля, заставивший её замедлиться. Пауза возвращает ей мир звуков. Что-то отчаянно привлекает внимание. Или кто-то? Приходится прислушаться, чтобы понять.
Рой голосов – ломких и срывающихся, немного напоминающих её собственный – смеются, спорят, улюлюкают. Подростки устраивают свои вселенские разборки. Обычное дело.
– Сегодня хороший день, – напоминает себе Варя. – Он не для того, чтобы ввязываться в историю.
Громкий визг, пронёсшийся по улице, заставляет девочку остановиться. Что-то внутри обрывается. Она готова поклясться, что знает этот голос. И принадлежит он вовсе не человеку. Взгляд машинально опускается на припасённое лакомство, всё ещё сжатое в руке.
– Джек, – шепчут губы.
Радость, заполнявшая её минуту назад, превращается в нечто новое – липкое, как смола, и непроглядное, как ночная темнота. Ноги сами несут её туда, откуда разливается шум.
«Это может быть не он! – верится в голове. – Пусть это будет не он!» Сердце уже знает ответ, но ужас всё равно перехватывает горло от увиденного.
Знакомые лица – старшеклассники, одногодки, несколько неместных ребят. Последних девочка знает плохо, некоторых не помнит вовсе. На полу барахтается Ромка, пытаясь вырваться из тяжёлых лапищ грузного прыщавого мальчишки с детским и до неприязни глупым лицом. Чёрные кудри Вариного дружка лезут в глаза, давая противнику ещё большее преимущество. Марья бы давно разобралась с этими непослушными прядями, но она не его мама, а той всё равно, в каком виде ходит сын.
Снова визг. Варе не нужно много времени, чтобы отыскать Джека. Огромные, полные грусти и страдания глаза, смотрят прямо на неё, точно умоляют: «Спаси!» Кровь липнет к его прекрасной чёрно-белой шубке, льётся откуда-то из макушки, стекая по дрожащему носу вниз. Лапы стиснуты и перекручены леской, язык беспомощно болтается на ветру.
– О, так ты ещё выделываешься! – хохочет долговязый главарь, занося руку с чем-то блестящим
– Не тронь! – не своим голосом кричит Варя.
Толпа затихает, оборачиваясь на незваную гостью.
– Это ещё что за чудище? – хмыкает кто-то из мальчишек.
– Глупыха! – хрипит Рома. – За помощью беги!
Долговязый не удостаивает девочку большим вниманием. Но когда кулак его снова зависает над головой несчастного пса, в лицо прилетает что-то мерзкое и влажное. Первым, что было в Вариной руке, оказался кусок маминого шпинатного пирога, припасённый для Джека. Его она и кинула, да с такой злостью, что угодила прямо в яблочко. Парень залился краской и свирепо глянул на неё.
– Тебе не жить! – прорычал сквозь зубы и двинулся вперёд.