Агата Лель – Интим не предлагать! (страница 41)
И вообще, пора бы уже внутренне собраться и вычеркнуть из сердца прошлое, будто совсем ничего не было. Но как это сделать, когда тупая ноющая боль мешает сделать нормальный человеческий вздох? Когда мысленно то и дело прокручиваешь в голове одно и то же, когда хочется лечь навзничь, закрыть глаза и просто исчезнуть?
Какое счастье, что с университетом покончено, видеть его в коридорах было выше моих сил. Трудно было не поддаться, не согласиться его выслушать, игнорировать его звонки и удалять смс не читая. Трудно было не смотреть на него и не искать в толпе знакомый силуэт. Трудно. Но я смогла, чем невероятно горжусь.
А теперь он больше не звонит, уже четыре дня и тринадцать с половиной часов…
Как-то в седьмом классе я сломала руку и думала, что это самая сильная на свете боль. Нет. Боль, которую я переживаю сейчас в сто крат сильнее. На ней бинтов, клякс зелёнки и пластыря, увы, разбитое вдребезги сердце подобным не лечат.
Загорается экран телефона и доносится короткая трель входящего смс. Судорожно хватаю аппарат. Пора пополнить баланс. Просто баланс.
Всё давно закончилось, пора уже прекратить страдать ерундой и не просто говорить живём дальше, а действительно жить.
Отпиваю глоток любовно приготовленного Цветковой чая и кривлюсь — опять сахар не положила. Беру кружку в руки, нехотя поднимаюсь со стула, огибаю сложенную раскладушку и плетусь на кухню, правда, в коридоре зависаю в немом недоумении.
На полу лужа.
Лужа? Откуда?!
Кап.
В лужу с тихим всплеском упала капля. Пока я медитировала, рассматривая расходящиеся по воде круги, упала ещё одна. Задираю голову и вижу на потолке стремительно разрастающееся тёмное пятно.
Вот чёрт, соседи заливают!
А хотя стоп! Какие соседи? Там же не живёт никто, прежние квартиранты — жутко шумная семья съехали несколько недель назад. Видимо, сдали кому-то новому.
Вот только скандала с новыми жильцами мне сейчас для полного счастья не хватало.
Ставлю кружку на стол, нашариваю на полу тапки и, прихватив с крючка ключи, выхожу на лестничную клетку. За какие-то несколько секунд преодолеваю пролёт и оказываюсь возле обшитой мелкими деревянными рейками двери.
Давлю на звонок — внутри раздаются трели, но никто не открывает. Прикладывают ухо к замочной скважине и отчётливо слышу шум льющейся воды. Расположение квартиры здесь точно такое же как и у нас, и я точно знаю, что звук доносится из ванной.
Кто-то открыл воду и уснул? Или ушёл? А может, кому-то стало плохо?..
Звоню ещё и начинаю нетерпеливо барабанить в дверь:
— Эй, есть кто дома? Откройте! Вы нас заливаете!
Неожиданно дверь от ударов поддаётся и с лёгким скрипом приоткрывается. Стало немного жутко заходить в чужой дом без приглашения, но мысль, что кто-то, возможно, умирает сейчас в ванной от сердечного приступа, и только я могу стать для него единственным спасением, придаёт мне храбрости.
Открываю дверь шире, вхожу в квартиру, и первое, что я вижу — это… Малиновский.
Он сидит в прихожей на табурете и неспешно подносит к губам сигарету. Босиком, в мятой чёрной футболке и подкатанных до щиколоток джинсах.
За его спиной в переполненную ванну с грохотом хлещет вода, цветастый половик уже плавает под ногами, но он словно этого не замечает. Он ничего не замечает: он смотрит прямо на меня и невероятно усталое, заросшее щетиной лицо озаряет виноватая улыбка.
Часть 41
Первая мысль — бежать. Бежать без оглядки, лишь бы не смотреть, не видеть небрежно взъерошенную чёлку, голубые глаза и губы которые так настойчиво снятся мне каждую ночь. И я практически поддаюсь порыву — делаю шаг назад, а потом, видя его твёрдый уверенный взгляд понимаю, что он скорее утопит весь дом, но и пальцем не пошевелит, чтобы предотвратить катастрофу.
Подрываюсь вперёд и, стараясь на него не смотреть, быстро добираюсь до ванной, закрываю вентиль и выдёргиваю пробку. Ноги конечно, намокли, как и штанины пижамы. Нет, я не приготовилась в семь часов вечера ко сну, я просто не переодевалась с самого утра. А зачем?.. Для чего?
Надо было бы промолчать — заставить его всё здесь убирать и гордо хлопнуть дверью, но слова полились непроизвольно:
— Ты что здесь устроил?
— Представь, что это мои слёзы.
— Не смешно! Ты посмотри, что здесь творится, — обвожу мокрый пол рукой. — А теперь представь, что творится у нас на потолке! Мы, по твоей милости, ещё и Клавдию Петровну сейчас зальём.
Злость и шок предали мне уверенности, даже голос не дрожит.
Не вставая со стула он оборачивается всем корпусом на сто восемьдесят градусов и теперь я вижу не его спину, а лицо. И именно в этот момент дамба показного безразличия с треском рухнула — играть в железную леди не выйдет, как ни крути.
Слишком сильна обида, слишком переполняют чувства!
Он неторопливо наклоняется и тушит окурок в луже под ногами, затем поднимается и движется прямо на меня.
Я застыла. Растерялась. Ноги слово приросли к полу.
Подойдя почти влотную он смотрит мне в глаза, а затем неожиданно обнимает, уткнувшись губами в висок.
— Я так по тебе скучал, Ромашкина. Ты даже не представляешь, как сильно я по тебе скучал.
— Я тоже! Я тоже скучала! — Хочется крикнуть в ответ, но вместо этого я беру свою мягкотелую волю в кулак и отталкиваю его от себя. Протянув руку, хватаю с змеевика забытое прежними жильцами полотенце и швыряю им в Малиновского.
— Пол вытирай, сейчас соседка снизу прибежит. И я не о себе.
Отыскав в ведре на балконе старую линялую майку, возвращаюсь обратно и, старательно избегая смотреть на Богдана, сгребаю воду и выжимаю тряпку в уже пустую ванну.
Малиновский сидит на полу, прямо в луже, и смотрит, как я в одиночку убираю следы бедствия.
— Чего расселся? Вообще-то, это ты устроил и должен всё сам убрать, я помогать тебе не обязана! — рычу, так и не решаясь заглянуть в его глаза.
Собираю воду — отжимаю, собираю — отжимаю, а он всё сидит и смотрит. И улыбается.
Вот зачем? Зачем он так смотрит? Зачем эта улыбка?! Зачем?!
Бросив тряпку, тоже сажусь на мокрый линолеум. Накопившееся за недели разлуки выплёскивается что та вода из переполненной ванны — резко и единым потоком.
— Ну вот зачем ты устроил весь этот цирк? Что ты здесь вообще делаешь? Сидит, смотрит свысока будто он король этого мира, будто ему всё позволено! Прогуливать учёбу, затапливать чужой дом, спорить на людей. Как ты мог, Малиновский, так со мной поступить? За что? Просто скажи — за что? Я была честна с тобой с самого начала, а ты… — голос сорвался на крик, из глаз брызнули позорные слёзы. — Я ненавижу тебя всеми фибрами души, видеть тебя не хочу! Убирайся отсюда!!! Убирайся, слышишь?! — хватаю тряпку и начинаю хлестать ему по плечам, груди, лицу. Бью больно, со всей силы, но он сидит словно Далай-лама и статуя Будды в одном флаконе — неподвижно, с лёгкой улыбкой принимая мои беспощадные удары.
— Уходи! Вон!!! Ненавижу тебя! Ненавижу! — отшвыриваю тряпку в сторону и, уткнувшись лицом в ладони, рыдаю в голос.
Тёплые руки обвивают мои плечи, я побеждённо роняю голову ему на грудь и плачу, плачу, плачу…
— Ты можешь ненавидеть меня сколько хочешь, только позволь мне тебя любить. Даже можешь каждый день бить меня тряпкой, — он осыпает поцелуями мои щёки, лоб, шею, а я, рыдаю ещё громче, потому что стала забывать, какие мягкие у него губы, потому что думала, что больше никогда не почувствую их вкус.
— Ты снова мне врёшь, я тебе не верю. Не верю ни единому твоему слову!
— Я люблю тебя, глупенькая. И я буду устраивать потопы, пожары, научусь силой мысли насылать ураганы, пока ты мне не поверишь. И учти — я настырный, — положив ладони на мои щёки приподнимает лицо и пристально смотрит в глаза, вытирая большими пальцами слёзы. — Прости меня. А если не простишь, я буду спать под дверью. Я так долго ошивался всё это время в твоём подъезде, что меня тут уже все соседи знают, не дадут умереть голодной смертью. А, вот ещё, — он что-то вспоминает и, протянув руку, берёт с допотопного трельяжа… лампочку. Самую обычную стоваттную лампочку.
— Это ещё зачем? — смахиваю слёзы и недоверчиво смотрю на абсолютно непонятную для этой ситуации вещь.
— Ты же темноты боишься, а на твоём этаже ночами хоть глаз коли. И райончик, знаешь ли, не самый благополучный. Если меня вдруг всё-таки не будет рядом… ну вдруг, то я хочу знать, что тебе не страшно.
Подбородок мелко дрожит и слёзы снова не заставляют себя ждать. Но это больше не слёзы боли — это слёзы освобождения.
Хлюпая носом тянусь к его губам… и взмываю ввысь вырвавшейся из силков птицей.
На всё ещё не высохший пол летит его футболка и моя пижама, пряжка ремня звенит в ушах райским колокольным звоном. Словно два голодных дорвавшихся до ол инклюзив в лучшем ресторане планеты мы жадно вбираем друг друга до последней крошки, прямо на полу, без лепестков роз, шёлкового белья и романтического трека.
Я не знаю, какой он — идеальный первый раз, но мне кажется, что идеальнее быть просто не может.
Часть 42
Мы выходим из подъезда только через два часа, в обнимку, с тяжёлой дорожной сумкой “Луи” наперевес, и каково же было моё удивление встретить на скамейке возле дома Цветкову и Эдика. Увидев нас, оба подпрыгнули словно натянутые пружины, но ещё бóльшим удивлением для меня стало то, что Малиновский протянул руку Эдуарду и тот пожал её с таким видом, словно они давние друзья.