Агата Лель – Интим не предлагать! (страница 19)
— У Веника? Вот чёрт, как назло!
— Ну да, приятного мало. А почему назло?
— Потому что мне срочно уйти надо, — и опережая расспросы: — по очень важным делам. Так и хочется важно добавить — семейным.
— А что случилось? Ты плохо себя чувствуешь?
— Теперь Малиновский заболел, вирус мутировал и поверг-таки железного Арни.
Анька цокает и озабоченно качает головой:
— А ведь я говорила ему эхинацею пить и носовые пазухи оксолиновой мазью мазать — не послушал! Вот и заразился!
Представила, как Малиновский по совету Цветковой послушно заталкивает в нос вонючую мазь, ходит в носочках из верблюжьей шерсти и вообще ведёт себя словно пай-мальчик и становится дико смешно.
Освобождаю руку и резко меняю курс.
— Ладно, я побегу, узнаю, что там с ним. Так-то хочется свои миллионы получить, вдруг не дотянет.
— Тьфу тебе! Я хоть этого мажора недолюбливаю, но видела, как он о тебе заботится, так что при всём желании не могу желать ему плохого. Же-ень, — кричит мне вслед: — Бульон ему свари куриный, из гузок желательно, чтоб пожирнее.
Послушно киваю и торопливо бегу на выход, пока не начались пары и у охранника дяди Славы не возникли вопросы, куда это я вдруг намылилась. А мне на объяснения время тратить некогда, мне ещё куриные гузки покупать. Хотя сначала надо выяснить, что это такое…
Преисполненная чувством долга спасти болеющего заруливаю в первый попавшийся на пути продуктовый рынок.
Знала бы я, какой сюрприз меня ожидает по приезду домой, я бы сто раз подумала, а надо ли мне это всё вообще. Включая несчастные миллионы.
Часть 19
Сегодня жарко. Очень. Везу через всю Москву пакет с разморозившимися гузками (лучше бы продавец не пояснял, что это такое) и переживаю, что маршрутка тащится слишком медленно.
Выходить больного — святая обязанность каждого мирянина, ибо всевышний велел не бросать в беде ближнего своего. Да, от скуки я таращилась в книгу соседки по душегубке и это оказалась библия.
Уставшая и взмокшая, оставляя после себя дорожку капель от растаявших куриных задниц захожу в дом и вижу картину: Николай Филиппович сидит на том же месте, что и несколько часов назад — на диване в гостиной, будто и не уходил. Только пиджак небрежно валяется на кресле, развязанный галстук болтается на шее в свободном полёте, а в руках вместо чашки кофе квадратный стакан чего-то тёмного и явно горячительного. И этот образ так сильно резонирует с собранным мужчиной которого я видела рано утром, что возникает глупая мысль: а он ли это вообще. Может, у них в семье завалялся ещё один синеглазый парень-плохиш, а я ни сном ни духом…
— Э-э, здрасьте. А где Богдан?
— У себя, — безразлично кивает наверх Малиновский-старший и делает большой глоток. С стакане характерно звякают льдинки.
Быстро поднимаюсь на второй этаж, открываю дверь в комнату и вижу, что младшенький сидит на вращающемся компьютерном кресле к выходу спиной, подозрительно низко уронив голову на грудь. Руки расслабленно висят вдоль подлокотников, длинные ноги вытянуты вперёд.
Я не вижу его лица, только вихрастый затылок и эти свисающие безжизненной плетью руки… Наутро сковывает необъяснимым страхом.
Закрываю за собой дверь и делаю пару робких шагов вперёд:
— Малиновский, ты жив там?
А в ответ тишина. Не по себе стало ещё больше.
— Богда-ан.
Ноль эмоций. Коленки сковывает цепями ужаса. Бросаю сумку на пол и на прямых палках стремглав несусь к растёкшемуся по креслу манекену.
— Малиновский! Да что с тобой? Ты спишь… что ли…
Действительно, спит. В ушах вставлены наушники и как-то подозрительно фонит спиртным…
Наклоняюсь к его безмятежному лицу и принюхиваюсь. Точно, виски или коньяк, что-то крепкое.
Неожиданно он резко распахивает глаза и, подавшись вперёд, целует меня в губы. Не по-французски, но достаточно страстно.
— Ой, прости, лапуля, мне показалось, что это Моника Беллуччи, — немного заплетаясь, бормочет он, натянув глупую сонную улыбку.
— Любишь женщин постарше?
— Люблю женщин с формами.
— А что же тогда на Ковальковой не женился? У неё твёрдая пятёрка и я сейчас не про оценки.
Губы до сих пор жжёт от его поцелуя. Чёрт знает что, но сердце колотится где-то в пятках, дыхание сбилось.
Это всё от неожиданности. Определённо.
— Там отец твой внизу примерно в таком же состоянии. На брудершафт пили? — киваю на оставленный на подоконнике стакан, точь-в-точь как у Николая Филипповича. На дне плавают две сиротливые льдинки. Вернее, то, что от них осталось. — Что это на вас вдруг нашло? День взятия Бастилии в следующем месяце.
— Настоящему мужику повод надраться не нужен. Не принесёшь мне ещё стаканчик? Ноги затекли.
— У тебя же температура… — закипая, игнорирую просьбу.
— А я так лечусь.
— Когда у человека зашкаливает градус тела, противопоказано поднимать его искусственно ещё выше. Это даже ребёнок знает. Что произошло? Я же вижу, что что-то случилось: и ты, и папа — вы оба какие-то не такие.
— Тебя это никаким боком не касается. Это дела семейные, — непозволительно резко отрезает он, и его тон, смысл слов беспощадно возвращают меня с небес на землю.
Стало так обидно, словами не передать! Я прогуляла пару, лекарство от жара ему купила, гузки эти вонючие через всю Москву тащила и меня не касается?
Семейные, значит?!
Изо всех сил стараясь не разреветься подбегаю к двери, поднимаю с пола брошенную сумку и рывком раскрываю молнию. Нашариваю на дне свёрток и швыряю им в Малиновского.
Он пытается неуклюже поймать его на лету, но промахивается — из шуршащей аптечной упаковки на пол сыпятся блистеры с таблетками.
Следом ему на колени плюхается мокрый жирный пакет; Богдан брезгливо морщится и разводит колени в стороны — размороженные части убиенных куриных телес с противным шлепком плюхаются на пол.
— Фу, блин, это ещё что за хрень такая?
— Это куриные ж**ы, засунь их себе в… — вешаю сумку на плечо и, громко хлопнув дверью, стремглав бегу вниз.
Николай Филиппович что-то говорит мне вслед, но я не слушаю: вылетаю на улицу и только выйдя за коварные ворота ограждающие таунхаусы от внешнего мира, думаю, куда податься.
Денег с собой кот наплакал — всё отдала фармацевту и продавцу на рынке, Цветкова ещё на парах, а ключ от нашей съемной квартиры лежит в ящике стола в комнате Малиновского. Но там я теперь даже под конвоем не покажусь.
Возникает желание плюнуть на всё и прекратить этот дурацкий спектакль. К чёрту миллионы — если Джон меня любит, то найдёт способ и прилетит сам!
В этой семье я лишняя и своей никогда не стану, Малиновский сейчас популярно мне это объяснил и чётко указал моё место. И хоть я и не пыталась внедряться в их диаспору, но такого унижения всё-таки не ожидала.
Мне обидно от того, что обидно и от этого обидно втройне.
Я зла, удручена, и хуже всего то, что я разочарована. Будто с глаз, наконец, сняли шоры.
Прозрев, решаю всё-таки гарцевать в Печатники, в нашу родную однушку. Если что, Цветкову возле подъезда на лавочке подожду.
А Малиновский… Да пошёл он к чёрту! В этот дом я больше ни ногой.
Часть 20
— А я предупреждала тебя, предупреждала! — ворчит Анька, отпаивая меня горячим чаем с мятой. — Это порода такая буржуйская — хорошего не жди.
Детально рассказывать очень не хотелось, но в общих чертах причину побега выложить всё-таки пришлось, и вот уже битых четыре часа сижу и слушаю, какая я всё-таки дура, что пошла на это всё. И ведь реально чувствую себя дурой! Хорошо же жилось, спокойно, но нет, потянуло на сомнительные авантюры.
Пока торчала здесь, погода как-то резко испортилась: заходящие солнце скрылось за серыми ватными тучами, поднялся сильный порывистый ветер.
А вот и первые тяжёлые капли дождя по стеклу…
Дома хорошо, уютно: в любимой пижаме с заячьими ушами на капюшоне и пушистых тапках. Завтра же заберу вещи из дома Малиновского и подам на развод. Пусть катится со своими миллионами! В жизни полной вещей, имеющих бóльшую ценность, например, дружба, учёба, Джон, да тот же сладкий чай с мятой. Смазливые мажоры в этот список не входят.
Неожиданно раздался звонок в дверь: мы с Цветковой резко замолчали и уставились друг на друга.