Агата Лель – Интим не предлагать! (страница 16)
— Так это внезапно вспыхнувшая любовь, получается?
Новоиспечённый муж зависает, словно обдумывая вопрос. Ну же, Богдаша, не смей врать папе!
И как в плохом кино именно в этот момент с кухни в прямом смысле запахло жареным, даже горелым, и мне приходится срочно ретироваться вниз.
В общем, из разговора отца и сына я поняла, что Малиновский жуткий бабник, что, возможно, наш парень любитель бегать по ЗАГСам и что Николай Филиппович не в курсе аферы с наследством.
Я никогда не отличалась мега-гибким умом, но сейчас подспудно чувствую, что их разговор был каким-то странным и не логичным, было куча несостыковок и белых пятен, но думать об этом моему едва отошедшему от трёхдневного анабиоза уму слишком обременительно. Да и глазунья меня сейчас заботит куда больше. Всё-таки первое знакомство, считай смотрины, нельзя ударить в грязь лицом.
Не хочу, чтобы потом, после того как мы разведёмся, Николай Филиппович говорил обо мне: “а помнишь ты был женат на этой, как её там… ну которая ещё отвратительно готовила”.
Да и в конце концов, его дела с отцом — это их дела, в каждой избушке свои погремушки. Моя же хата с краю — дожать свой месяц, забрать честно выстраданные миллионы и уйти в свободное плавание, желательно с попутным ветром в сторону Аризоны.
Хотя узнать, как же выкрутился Малиновский, что сочинил, отвечая на вопрос о любви крайне интересно…
— Очень вкусно, Женя, большое спасибо, — искренне благодарит Николай Филиппович и промакивает губы салфеткой.
Мама меня с раннего детства учила, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Поэтому беру на себя смелость немного приукрасить свои кулинарные достижения.
— О, это что, я и мясо по-французски умею, и блины печь, и голубцы, и борщ.
— Борщ? — в один голос произносят отец и сын и таращаться на меня в четыре голодных ультрамарина. Малиновский даже жевать перестал.
— Ну да… красный, с мясом. Вам что, никто его не готовит? А-а, поняла, вашей маме не до этого, наверное, она тоже, как и вы, Николай Филиппович, очень много работает. Это моя половину жизни домохозяйка: дача, засолка, компоты…
По мере того как я говорю лицо Николая Филипповича разительно меняется: из довольно красивого и добродушного превращается в холодную маску. Богдан тоже как-то заметно сникает: ковыряет остатки еды и молчит, опустив глаза в тарелку.
С ужасом осознаю, что ляпнула что-то не то. Бли-ин, и кто меня за язык тянул тему эту дурацкую поднимать?!
Хотя какую именно тему? Тема борща? Дачи? Засолок? Что?..
Папа тоже внёс в моё воспитание свою лепту, и всегда учил в любой непонятной ситуации лучезарно улыбаться.
— Может, кофе? — с наигранным воодушевлением вскакиваю я и, собрав со стола грязные тарелки, опускаю в раковину. Тут же распахиваю дверцы посудного шкафа и одну за другой выставляю на стол три громадные кружки.
— А ты почему внизу спал? — слышу за спиной голос отца, и наигранно безразличный ответ Богдана:
— А, ерунда, поругались.
— Но мы уже помирились! — влезаю я, молниеносно решив, что и так знатно накосячила и обязана прийти на выручку Малиновскому.
Помним же про три миллиона, да?
Две пары одинаковых голубых глаз снова уставляются на меня и я густо краснею.
Наверное, Малиновский прав и молчать как истукан это самое верное решение. А лучше бы он вообще сказал, что женился на немой, было бы проще.
Часть 17
— Да, на связи, — шепчу в трубку и, затянувшись, выдыхаю в сторону густой рафинированный пар.
— Ты куда пропал? Двое суток не коннект, — голос Пашутина заглушает оглушающий визг клаксона и отборный забористый мат. — Не обращай внимания, мы тут на МКАДе третий час стоим. Очередная мартышка свисток за рулём красила. Так где пропадаешь? Я приезжал вчера к тебе, свет горел, но мне никто не открыл.
— Серьёзно? Не слышал стука, — и невозмутимо: — Спал, наверное.
— Один? — поспешно спрашивает Артём и на заднем фоне даже как будто бы становится тише.
— Может, и не один. А что, собственно, случилось?
— Да так, — после некоторого раздумья произносит Пашутин и голос приобретает прежнее воодушевление: — Так как она?
— Кто? Ромашкина?
— Жизнь женатого человека. Ну и раз ты сам напомнил, то как там молодая жена? Не поубивали ещё друг друга? — вопрос звучит с такой интонацией, словно ответ “нет” в принципе прозвучать не может.
— Откуда столько интереса к моей жизни и к моей жене?
— Фиктивной жене, — зачем-то поправляет Пашутин. — И странный вопрос — откуда столько интереса, вообще-то на кону моя квартира, и я хочу знать всё, даже самые грязные интимные подробности, — сально гогочет и добавляет: — Слушай, а ты почему так тихо говоришь?
И что мне ему на это ответить? Что Ромашкина в честь выздоровления устроила видео-конференцию со своим хахалем из Америки, поэтому турнула меня из моей же комнаты? В одиннадцать, блд, вечера.
Отец как назло расположился в гостиной с бутылкой пива и футболом по кабельному, пришлось под предлогом покурить, посмотреть на звёзды и поразмышлять о вечном выходить на улицу. Как-то так вышло, что ноги сами понесли меня за угол дома аккурат под окна собственной спальни. Слышимость из раскрытой лоджии такая, что говорящему никакого рупора не нужно. К тому же Ромашкина так эмоционально вещает: с чувством, явно флиртуя — что можно без труда различить каждое слово.
Знание моего английского оставляет желать лучшего, но чтобы понять вот эти вот все слащавые my hero, darling переводчик не нужен.
И в очередной раз то самое чувство, что вроде бы и пофик, но почему-то вот ни хрена.
Хотя почему это, собственно, меня это бесить не должно? Значит, я выхаживаю её больную, отпаиваю вонючими бульонами её сумасшедшей подружки, для того, чтобы она потом строила свою личную жизнь в моей же комнате?
— Эй? Алло? Ты чего там завис? — выдёргивает из размышлений голос Пашутина и возникает неконтролируемое желание послать его куда подальше.
— Yes of course, I dream to meet you soon, — заливается Ромашкина.
Раскатистый бас искажённый динамиком и сотней тысяч километров хохочет в ответ, и почему-то хочется блевануть от приторности этого ватно — сахарного тандема.
— Алло-о-о! Хрень собачья, а не телефон, — богует Пашутин и, зачем-то подув в динамик, отключается.
Его возросший интерес к моей личной жизни хоть и понятен, но дико напрягает. Как и американский супермэн Ромашкиной, да и она сама — такая, какой становится общаясь с ним: милая покладистая кошечка. Со мной же сущая гиена.
Это я! Я — Малиновский Богдан действую на женщин как гипнотическая, мать её, флейта на кобру. Это в моих руках они становятся податливыми, словно тёплая глина, и это я лучший пикапер. Я! А не какой-то невнятный Оле Лукойе из-за бугра.
— You look at me like I’m embarrassed, John stop it! — смущённо щебечет ванильная горгона, и её голос, разносящийся над черепичной крышей дома и улетающий в чёрное звёздное небо заполняет собой всё пространство и давит на болевые точки моего не в меру разросшегося эго.
Глубоко, до боли в лёгких затягиваюсь ненастоящим дымом и в который раз жалею, что бросил курить.
Порнография какая-то эти электронные сигареты.
— Джон, значит… — шиплю под нос и, бросив вейп в карман, уверенно шагаю к ребристым воротам гаража. Обогнув отцовскую Хонду открываю дверцы основного электрощитка и резким движением давлю на рубильник.
Дом погружается в темноту.
Словно ничего не произошло возвращаюсь в родную обитель: отец как слепой котёнок шарится по гостиной, подсвечивая себе под ноги фонариком мобильного.
— Чертовщина какая-то, свет вырубили, представляешь.
— Может, поломка на станции, — вру без зазрения совести и бросаю взгляд на лестницу — темно, хоть глаз коли. И тихо.
Хрен вам, а не сказки на ночь. Выкуси, янки.
— Может, и поломка, — соглашается отец и, отодвинув тюль, выглядывает на ночную улицу.
— Стра-анно, у Семёновых двор освещён, и у Панфиловых тоже. Видимо, у нас пробки выбило. Надо пойти посмотреть, — отец на ощупь нашаривает возле дивана тапочки и осторожно двигается к входной двери. — Кстати, — оборачивается, — а где у нас щиток?
— Понятия не имею, — жму плечами и неторопливо поднимаюсь наверх.
Отец минут двадцать провозится точно. Зная его, он сначала инструкцию поищет, потом назначение каждого рубильника узнает. Да и вообще, пока этот щиток найдёт… Он дома бывает не часто и больше ночами: вечные командировки, собрания, конференции, удивительно, что он запомнил, где находится кухня и не путает свою спальню с моей, какой уж ему щиток ….
Глаза уже привыкли к темноте и не нужен свет, чтобы видеть очертания дверей комнаты отца, ванной, кладовой, запертой гостевой, которая давно не используется по назначению, а скорее для сбора всякого хлама. Не успеваю подойти к своей спальне, как дверь с тихим скрипом медленно открывается и наружу робко высовывается голова Ромашкиной.
— Есть тут кто? Эй!
Вспомнились каникулы в летнем лагере — дико крутом, куда родители начиная с десяти лет запихивали меня чуть ли на всё лето, уверяя, что это для моей же пользы, а на деле чтобы не мешался у них под ногами.
Свежи… свежи ещё воспоминания. Да и детство, видимо, в том самом месте ещё не сыграло свой финальный аккорд.