Агата Лель – Его мишень (страница 26)

— Не хочешь поговорить о вчерашнем?

— А ты хочешь обсудить вчерашнее? Уверен? — смешок вышел горьким. — Обсудить то, что было до или лучше после моего отъезда?

Я смотрела на его лицо, губы, и представляла, как он целует Лизу. И чем больше думала об этом, тем хуже становилось.

— Думаю, нам больше не о чем говорить. Вообще. Я благодарна тебе за то, что поехал со мной, за действительно неоценимую помощь — даже не знаю, как справилась бы без тебя, но на этом все.

— То есть ты все снова решила за меня?

— Ну… пусть так.

В красивых глазах напротив полыхал гнев, несогласие, отчетливое раздражение. Властного мальчика бесит, когда кто-то что-то решает за него, но я все-таки взяла на себя эту смелость.

— Вот, возьми, здесь контакты врача моей бабушки. Позвони ему, он в курсе про вас, я уже договорился, — сунул мне в руки визитку.

Я посмотрела на выбитые золотом буквы и вернула карточку парню.

— Боюсь, я не потяну этот пансионат, даже вместе с пенсией мамы. Я читала о нем в интернете — слишком дорого.

— Звони, вам выйдет дешевле в полцены.

— Это с какой радости?

— А у них акция, — губы изогнулись в издевательском оскале, — приведи еще одну полоумную старушку и получи скидку.

— Да пошел ты, — захлопнула дверь и услышала:

— Обязательно скажи, что от меня. Не забудь, — и помолчав: — И раз ты так хочешь — ок, все, значит все.

Через неделю мама уже обустраивалась в комфортабельном пансионате, который предложил нам Бойко. Я решила, что глупо строить из себя гордячку, когда на кону здоровье единственного родного для тебя человека. Нам действительно предоставили огромную скидку, и пусть все равно вышло прилично, зато я была уверена, что за мамой уход будет самым лучшим.

В индивидуальных комнатах стояли камеры для безопасности постояльцев — а пациенты назывались именно так — всюду были установлены специальные кнопки вызова «помощницы», лучшие врачи, массажисты и физиотерапевты.

На мое удивление, мама согласилась остаться там с большим удовольствием, оказалось, в трезвом уме она прекрасно знала о своем недуге и не отказывалась от лечения.

— Прости, что была такой грубой с тобой, Геля, я плохая мать. Всегда была плохой, — разоткровенничалась она момент просветления, каких становилось все меньше. Мы сидели на кровати в ее новой комнате (не палате!) и, взявшись за руки, разговаривали. — Я родила тебя слишком поздно и возлагала чрезмерно большие надежды. Хотела, чтобы бы была самой лучшей, самой умной, думала, в этом случае твой отец… что он вернется к нам. Но он не вернулся, внутри меня зрела огромная женская обида, которая затмила собой все. Я так боялась, что ты пойдешь по моим стопам и будешь несчастной, что выберешь не того… И когда ты выбрала, я сорвалась. А потом… потом начались эти провалы и я намеренно оградила тебя от себя, не хотела, чтобы ты узнала. Боялась, что бросишь учебу и загубишь свою карьеру.

Я догадывалась о чем-то подобном и жалела, что поняла это слишком поздно. Что не пошла навстречу сама раньше, что не успела побыть с ней больше, когда она была здоровой.

Когда я уезжала, на душе было легко, хоть и провожала меня мама в жесткой «несознанке». Она решила, что отправляет меня на последний звонок, все спрашивала, где форма, которую она нашла в закромах и выгладила специально для этого случая. Она была не в себе, но все равно была счастливой, а это для меня было самым главным.

Со всей этой суматохой с обустройством мамы, ее переездом, времени думать о чем-то помимо практически не было. Я старалась не обращать внимания на его автомобиль на стоянке, не искать глазами знакомое лицо в разношерстной толпе студентов и не расстраиваться, когда привычно не находила. Он бросил посещать мои лекции. Я знала, что только мои, это задевало, но я старалась не распускать сопли.

Да, было обидно. Да, я скучала по его хамским шуточкам и наглой ухмылке. Часто вспоминала, как мы застряли в лифте и как близки были наши лица. Вспоминала тяжесть его головы на своих коленях, когда он уснул у меня дома. Определенно это самые странные чувства к парню в моей жизни. Не любовь и не ненависть, не дружба и не вражда.

Он исчез из моей жизни, и я должна была это принять. Должна… но выходило паршиво.

В тот вечер я сильно задержалась в университетской библиотеке, и приехала домой когда уже стемнело. Припарковав машину во дворе, забежала в подъезд, стряхнув с капюшона капли дождя поднялась на свой этаж. Уже два дня на лестничной клетке не было света — перегорели какие-то там диоды, которые никто не торопился заменять, и я насторожилась, когда, выйдя из лифта, увидела возле своей двери сидящего на корточках мужчину.

Его лицо было в тени, но потребовалось всего несколько секунд, чтобы узнать в нем Бойко.

Я обрадовалась, потому что не видела его несколько дней, и в то же время огорчилась, потому что самое лучшее, что мы могли сделать друг для друга — никогда не сталкиваться.

Сердце колотилось как ненормальное, но я довольно искусно нарисовала на лице безразличное выражение.

— Кажется, ты перепутал двери. Твоя вон там, — ткнула пальцем, — левее.

— Я не перепутал. Тебя ждал, — он выпрямился, и я в который раз поразилась, какой же он высокий.

Крепкий, красивый и… безжалостный.

— Прости, но в гости не приглашаю — угостить нечем. Повар из меня так себе. Ну, ты в курсе.

— А у меня все с собой, — приподнял бутылку из темного стекла. Кажется, уже початую. — Я ключи потерял, а на улице дождь.

— Думаю, тебя есть кому приютить.

— Увы, но желающих мало.

— Я тоже как-то не горю.

— То есть оставишь меня мерзнуть в подъезде?

Темный взгляд пронзил насквозь. Я вздохнула и, открыв дверь, указала рукой внутрь:

— Проходи.

Глава 19

Сама не знаю, зачем я его впустила. Снимая ботинки и пальто, уговаривала себя, что исключительно потому, что бросать человека одного в подъезде — некрасиво. В конце концов он же меня когда-то не бросил в беде. Правда, потом сделал больно, но ведь это только моя головная боль, не его.

— Будешь чай? У меня есть печенье. Правда, магазинное, не надейся на кулинарные изыски.

— Не хочу. У тебя есть фужеры?

— Где-то были. Поищи вон там, в шкафу, я сейчас, — и в прямом смысле спряталась в ванной.

Включив сильный напор воды, прижала к горящим щекам тыльные стороны ладоней и лихорадочно уставилась в свое отражение.

Осознание, что он так критически близко сбивало дыхание с правильного ритма, мысли путались.

Ну вот зачем я позволила ему войти? Делать вид, что он мне совершенно безразличен было довольно сложно. Так же, как сложно забыть про обиду. Про его связь с Лизой, про брошенные неприятные слова, которыми он щедро раскидывался при каждом удобном моменте.

Слишком острые этот человек вызывал во мне эмоции и чтобы сохранять хладнокровие, приходилось буквально переступать через себя.

— У меня на тумбочке лежит записная книжка, там номер слесаря, поищи, — повысила голос, чтобы он услышал. — Думаю, он сможет аккуратно вскрыть замок. Правда, потом придется его заменить.

Я болтала, лишь бы не дать мыслям развиваться в ненужном направлении. Сейчас он дождется слесаря и уйдет. И тогда я смогу наконец выдохнуть.

Когда пришло время выбираться из укрытия, я вышла и сделала вид, что мне безразлично его присутствие в моей квартире. Я была уверена, что справляюсь неплохо, что по лицу не читается, как сильно я взволнована.

— Ты не позвонил слесарю? — взглянула на нетронутую книжку.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не терял ключи, — спокойно ответил он. И ведь ни один мускул не дрогнул.

Он сидел на высоком стуле у барной стойки и крутил в руках наполненный стакан. Он не выглядел высокомерным или наглым в этот момент, скорее наоборот — был непривычно нормальным, что заставило разволноваться еще сильнее.

— Если ты не терял ключи, то зачем ждал меня на лестничной клетке?

— Может, я просто соскучился.

— Ой, брось! Соскучился, — усмехнувшись, я отвернулась, наполняя чайник водой из-под крана. — С момента, как мы вернулись из Артемьевска, ты не посетил ни одной моей лекции.

— Ну ты же сама послала меня.

— Да. И слова назад, насколько я помню, не забирала. Так что ты делаешь здесь? — снова обернулась на него, в миллионный раз поражаясь, насколько он хорош собой. Не в каноническом смысле, черты нельзя было назвать правильными. Но этот высокий лоб, излом бровей, выраженные скулы — все это делало его лицо ярким, на него хотелось смотреть бесконечно. — Ну и? Что ты тут забыл?

— Скажи еще, что сама не скучала.

— Еще чего! — излишне эмоционально фыркнула я и, дабы окончательно не выдать себя с потрохами, открыла навесной шкаф. Принялась с энтузиазмом шуршать упаковками. — У меня не было времени думать о тебе, слишком много всего навалилось. Да где же они, черт…

— Если ты ищешь свои печенья, то они там, — кивнул в сторону плетеной корзинки, чем сразу разозлил. Разозлил, потому что раскусил меня в два счета.

Я бросила все и подошла к студенту, игнорируя зашкаливающий сердечный ритм. Он был так расслаблен, так спокоен, я же наоборот — словно оголенный нерв.