Агата Лав – Жестокие чувства (страница 7)

Совсем.

Когда он уснул, я вскочила, едва сдерживая дрожь в пальцах. Мне было плохо, я не могла отделаться от мысли, что поступаю ужасно, что зашла слишком далеко и должен быть другой путь… Но я его не знала. Я схватила сумку и лихорадочно забросила в нее вещи. Каждый звук казался мне оглушительным. Я шагнула к двери, но едва не налетела на Барковского.

– Ты это слышала? – спросил он, прищурившись.

– Что? – я не поняла, о чем он.

– Шум какой-то с верхнего этажа…

Я не успела ответить, потому что вдалеке действительно что-то рухнуло с грохотом. Словно сорвали замок или вовсе дверь с петель. Барковский мгновенно напрягся и потянулся к кобуре.

– Ты кому-то говорила, что мы здесь?

– Нет, – я замотала головой, но вдруг с ледяной ясностью осознала…

Я искала билеты. Искала жилье. Искала пути вывести деньги, обращалась к тем, к кому не стоило. Я могла засветиться. Могла привлечь внимание.

Наверное, я побледнела, потому что Барковский тут же поменялся в лице. Его выражение стало жестким, а глаза помрачнели, словно их заволокло штормом. Он тихо зло выдохнул, и я увидела, как заходили желваки на его скулах. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но он резко толкнул меня вперед, к узкому коридору, а в следующее мгновение вжал в мою ладонь ключи.

– В гараже стоит машины Выезжай сразу через лес.

Я заморгала, не понимая.

– А ты? Герман?

Барковский посмотрел на меня, как на полную идиотку.

– Быстро! Уезжай!

Его крик отрезвил меня. Я сделала шаг, но взгляд сам собой устремился назад, в темный коридор, туда, где остался Герман. Я замешкалась. Но всего на мгновение. Я знала, что, если не уйду сейчас, второго шанса уже не будет.

С того дня прошло два года. И именно тогда Герман чуть не погиб из-за меня, а Барковский получил три пули.

Я остаюсь с этими воспоминаниями один на один, ко мне долго никто не приходит, и мне остается только ждать. Так пролетает целый день, который я провожу в запертой спальне.

Но меня не оставляют голодной. Еду приносят трижды. Домработница тихо входит, ставит поднос на стол и покидает комнату, стараясь вообще не смотреть в мою сторону. Я отмечаю, что это не самый плохой знак. Могли бы оставлять под дверью, как заключенной.

После ужина я понимаю, что поспешила с выводами и здесь со мной могут обращаться как угодно. Перед глазами появляется туман, который только сгущается с каждой минутой. Все плывет, а мое тело наливается странной тяжестью, будто я провела сутки без сна.

Это плохо… очень плохо.

Мне что-то подмешали в напиток, и сопротивляться этому бесполезно. Сон наваливается стремительно и безжалостно. Я дохожу до кровати, падаю на нее и посылаю к черту все попытки держаться. Барковский правильно сказал, что иногда притвориться – это не слабость, а сила.

Я могу сыграть по правилам Германа. Первую часть партии.

Быть послушной. Не злить персонал. Не устраивать спектаклей.

Я все равно не могу ничего сделать сейчас.

А вот когда он приедет…

Тогда я придумаю, что делать дальше. Тогда я найду к нему ключик.

С этими мыслями я опускаюсь на подушку, и мир становится мягким и тягучим… Я проваливаюсь в него, забывая обо всем, и только звонкий щелчок возвращает меня назад. Я приподнимаюсь на локте, осознавая, что уже наступило утро, и смотрю на дверь. Кто-то только что открыл замок. Я жду пару секунд, но никто не заходит. Значит, я могу выйти сама. Кажется, время моего заточения в спальне окончено.

Я недолго раздумываю, но выйти действительно хочется. Я выскальзываю из комнаты и направляюсь вниз, в гостиную. Ступени лестницы мягко пружинят под ногами, но вокруг и без того слишком шумно, чтобы кто-то обратил внимание на мои шаги.

Уже идет подготовка. Повсюду снуют люди, суетятся, переговариваются короткими фразами. Охранники прислушиваются к рациям, кто-то полирует поверхности мебели, убирая малейшие следы пыли. В воздухе пахнет дорогим табаком. Знакомый аромат. Видимо, кто-то принес в кабинет Третьякова его любимые сигары.

В холле рабочие расстилают новый ковер. На кухне гремит посуда, повара спешно готовят новое меню, и я улавливаю аппетитный аромат специй. Персонал торопится, переглядывается. Напряжение чувствуется в каждом движении. Никто не говорит громко, никто не позволяет себе расслабиться.

Значит, Герман возвращается.

Он все-таки приедет.

Я вхожу в гостиную и сразу сталкиваюсь взглядами со стервой. Девушка осматривает меня с ног до головы и не спешит двигаться. Она явно смакует момент, а потом скрещивает руки на груди и смотрит на меня с явной усмешкой.

– Ну что, как настроение сегодня? – тянет она, а в ее голосе появляются ядовитые нотки.

Я не идиотка. Она спрашивает не из вежливости. Ее вопрос звучит так, будто на самом деле она интересуется, набралась ли я ума. Усвоила ли урок.

Я беру со стола стакан апельсинового сока и делаю глоток.

– Что ты хочешь от меня? – спрашиваю ее спокойным голосом. – Что я должна делать?

Она довольно усмехается. Хотя следом я замечаю что-то новое, она как будто выдыхает и расслабляется. Словно успела к дедлайну и подавила мое сопротивление в самый последний момент, когда самолет хозяина вот-вот коснется посадочной полосы острова.

– Все просто, дорогая, – говорит она тоном, каким дрессировщики говорят с животными. – Мы продолжим с того места, на котором остановились вчера.

Она зовет охранника, и тот провожает меня в другую часть дома. Длинный коридор, затем массивная дверь, за которой скрывается что-то вроде личного спа-салона. Внутри пахнет дорогой косметикой и маслами. Я узнаю косметолога Софию, которая разговаривала со мной вчера, она кивает мне и указывает, куда мне нужно пройти.

– Раздевайтесь, – говорит она.

Я бросаю на нее быстрый взгляд. Медлю.

– Полностью?

– Достаточно до белья.

Я нехотя расстегиваю одежду. Она молча ждет, наблюдая. И когда я наконец остаюсь в одном белье, она прищуривается, медленно оглядывает меня с ног до головы, словно оценивает товар.

– Хорошая фигура, – говорит она, делая круг вокруг меня. – Но кожа сухая, недостаточно упругая. Вы пьете мало воды?

– Без понятия.

– Ладно, мы это исправим. Ложитесь.

Я опускаюсь на профессиональную кушетку. Она начинает с очищения, потом переходит к эпиляции. Горячий воск касается кожи – не слишком горячий, но достаточно, чтобы я почувствовала неприятное покалывание.

– У вас чувствительная кожа, – комментирует она. – Небольшие покраснения будут, но я нанесу успокаивающее средство, и они быстро пройдут.

Воск застывает, а потом резкий рывок. Я сжимаю зубы, стараясь не вздрогнуть.

– Вы давно в этом бизнесе? – спрашиваю я.

Она замирает, словно не ожидала, что я умею задавать вопросы.

– В этом? – повторяет, немного растягивая слово.

– Много девушек так подготовили?

– Девушки обычно счастливы попасть в мои руки. Я лучший мастер. Я отлично знаю, чего ждут мужчины. Избалованные и богатые мужчины.

– И чего же?

София поправляет перчатку и достает тальк.

– Идеальной гладкости. – Она проводит пальцами по моей коже. – Безупречного лица. Молодости.

Она наклоняется чуть ниже, так что я чувствую запах ее духов.

– Вам уже за тридцать, верно?

Я киваю.

Стесняться своего возраста она точно меня не заставит. Я никогда не делала ставку на красоту и «свежесть», чтобы переживать за то, что я больше не юная двадцатилетняя роза.

– Нужно тщательнее за собой следить, – продолжает она. – Просто массаж уже не поможет.