Агата Лав – Жестокие чувства (страница 32)

– Уверена?

Он чуть приподнимается, ослабляя хватку, и я сразу покачиваюсь на ногах. Но это не из-за слабости, а из-за того, что он разжал только ладони, а его тело… его мускулы медленно скользят по моей коже, пока он разгибается. И на это невозможно не реагировать. Меня бросает в жар от его прикосновений. От его близости, которая окутывает сумраком, в котором вспыхивают электрические импульсы. Часть меня так хочет им поддаться.

Потому что вокруг бушует океан безумия, я попала в ситуацию, в которой нет ничего нормального. За последние дни я побывала в роли пойманной предательницы, потом меня как изысканное блюдо сервировали для Лебедева, а после я оказалась в эпицентре мужского соперничества, где никто не стесняется применять силу…

Это слишком.

Это настолько выматывает, что на фоне всего этого сумасшествия фигура Третьякова кажется надежной.

Знакомой, почти родной…

– Помнишь, как ты сказал мне, что я встречаюсь с тобой по той причине, что только такие отношения позволяют мне хоть что-то чувствовать?

Я вытягиваю футболку из его ладони и подаюсь назад, чтобы отстраниться.

– Может, так и было, Герман, – я продолжаю. – Может, меня правда завлекала твоя жизнь, опасность, хождение по краю, эмоции на острие… Но это прошло. Я изменилась за эти два года. Я ведь ушла от тебя и по этой причине тоже. Я боялась не только за тебя, но и за себя. Боялась, что окончательно привыкну к такой жизни, к адреналину, безумию… Я вижу это в Барковском, в охранниках, никто из них не представляет другой жизни. Это как зависимость. И, как любая зависимость, в конце она предъявляет огромный счет. Я подумала, что через несколько лет либо стану дерганой истеричкой, которая начнет компульсивно скупать дома и украшения, начнет то ненавидеть тебя, потому что к такой женщине ты быстро охладеешь, то заглядывать в рот, потому что весь мой мир окончательно замкнется на тебе и от прежней Алины не останется ничего.

Я отвожу волосы назад, чтобы надеть футболку. Но ткань быстро намокает и застревает, спутываясь на теле.

– Либо, – произносит Третьяков. – Ты не договорила.

– Либо вдовой, Герман, – выдыхаю, поднимая лицо и заглядывая в его темные глаза. – Я не хотела хоронить тебя. Я бы не пережила… Поэтому я решила исчезнуть из твоей жизни, пока не поздно.

– Было поздно, Лина. Мы уже вросли друг в друга.

Я прикрываю глаза с усталым выдохом.

Зачем он это говорит?

Говорит то, что я и так знаю, но хочу отрицать до последнего…

Мне было намного проще, когда я убедила себя, что Третьяков холодный тиран, и точка. И нет больше ничего. Я постаралась выкинуть из памяти все моменты, когда он говорил что-то, что западало прямо в сердце. Когда он показывал свою уязвимость.

– Я помню разговор, о котором ты говоришь, – добавляет Герман. – Я вспомнил его всего пару дней назад. Прошлое вернулось ко мне не сразу, а приходит постепенно. Вспышками. И приходит до сих пор.

– Это нормально. Так и должно быть.

– Да, поэтому я помню, что сказал тогда, что ты тоже не умеешь любить и тебе нужны яркие эмоции, чтобы хоть что-то чувствовать. Но это не главное. Главное, что я еще сказал, что ты можешь учиться на мне.

Он опускает ладони и помогает мне одернуть футболку, с которой я все никак не могу справиться.

– Ты зря стерла этот разговор из моей памяти, – произносит он медленно и тихо. – Если бы я помнил о нем, я бы ничего не сделал тебе. Я ведь сам разрешил тебе, дал чертов карт-бланш… Я даже не имею права злиться на тебя.

– Но ты злишься.

– На себя, – поправляет он. – И злость слишком слабое слово, все намного хуже.

Он усмехается и вдруг сжимает ладони на моей талии. Я так ярко чувствую его прикосновение, что зажмуриваюсь и не представляю, что делать со своей чувствительностью. Я столько раз думала о том, что знаю его натуру и его спусковые крючки. Но он ведь тоже знает. Он знает так много, что мне за мгновение становится нечем дышать.

– Герман…

Его срывает. В следующую секунду его ладони обхватывают мое лицо, он резко приближается, и прежде, чем я успеваю договорить, его губы накрывают мои.

Горячо. Ярко. Безжалостно.

Он целует меня так, будто этим поцелуем хочет стереть два года разлуки. В каждом его движении – злость, страх, вина и невыносимая мужская голая жажда.

А я… я не отталкиваю. Я все еще зла, все еще не чувствую твердую землю под ногами, но все равно целую его в ответ с тем же упрямым отчаянием, будто это единственное, что сейчас поможет мне уцелеть.

Глава 22

Я не замечаю, как оказываюсь в другой комнате. Герман возвращает меня в импровизированную спальню. Он на секунду отрывается от меня, когда пиликает его сотовый, и этого хватает, чтобы я хоть чуть пришла в себя. Я потерянно смотрю на то, как Третьяков скрипит зубами, но отвечает на звонок. По его лицу видно, что это важно. А я получаю передышку и отодвигаюсь от него, забираясь в центр кровати. Провожу ладонями по лицу, чувствуя жар на щеках, и одергиваю футболку, чтобы она хоть немного прикрыла бедра.

Где моя одежда?

Осталась в душевой?

Черт…

Надо быть бережливее. Не думаю, что здесь найдется еще хоть что-нибудь моего размера. Вокруг одни мужчины.

– Мне пора, – бросает мне Третьяков и толкает дверь, правда следом задерживается в проеме, прикладывая сотовый к груди. – Тебе что-нибудь нужно? Я скажу, принесут.

– Только моя одежда.

– Это я сам. Сейчас.

Герман возвращается через пару минут и кладет мои вещи на кровать. Я не смотрю в его сторону, и он ничего не произносит. Тем более его явно поджимает время, ему нужно решать проблемы. Вернее, проблема одна: нужно как-то выбраться из Турции. И желательно без увечий.

Некоторое время я провожу в комнате, потом все-таки выхожу. Решаю осмотреться, чтобы лучше понимать, что и где находится. Никто не пытается остановить меня, так что я прохожу мимо серьезных мужчин и оказываюсь во дворе. На улице понимаю, что чертить внутреннюю карту бесполезно, слишком много небольших зданий и складов. Это невозможно запомнить, но я заучиваю, куда выводят главные ворота, и бетонную дорожку в другую сторону. Там как раз устроили временную парковку. Люди Третьякова поставили в ряд несколько машин, и от этой картины становится чуть спокойнее. Даже в чужой стране, даже в кризисной ситуации Герман собрал «армию».

Мне приносят обед в боксе. Я забираю его и возвращаюсь в спальню. Там проходит несколько часов. Наступает вечер, и все становится хуже. Сумерки в этом месте похожи на ржавчину, медленно ползут по стенам, съедая остатки уюта. Я пытаюсь уснуть, укрывшись с головой, как будто это хоть как-то может изолировать меня от реальности. Кажется, даже получается. На несколько минут.

Но потом я просыпаюсь.

Раз, второй, третий.

Слышатся глухие звуки: хлопки дверей, мужские голоса, шум мотора. Где-то рядом останавливаются машины.

Я встаю и подхожу к окну. Но прямо перед ним раскинулись ветви старого дерева, так что толком ничего не разглядеть. Они заслоняют весь обзор. Только угадываются шорохи и мелькание фар.

Я шумно выдыхаю и снова ложусь, зарываюсь в одеяло, будто оно способно защитить от тревоги.

И вдруг звук.

Глухой, короткий. Словно хлопок… или выстрел?

Я сажусь резко. Сердце начинает стучать быстрее. Может, показалось? Может, просто стукнулось что-то?

Я со злостью откидываю одеяло и подхожу к двери. Ручка скрипит под пальцами, но стоит только дотронуться до нее, как дверь распахивается сама. Передо мной появляется Третьяков. Он стоит, залитый тусклым светом, в темной одежде, волосы взъерошены, взгляд внимательный, но спокойный.

– Что происходит? – спрашиваю, хотя вижу, что он тоже хочет задать мне вопрос. – Я слышала… что-то. Похожее на выстрел.

Он качает головой:

– Тебе показалось, никто не стрелял. Просто шум, охрана уронила генератор. Ты можешь спать.

Герман говорит это слишком буднично, слишком ровно, как будто и правда считает, что я способна просто лечь и закрыть глаза. После того, как он пропадал неизвестно где целый день.

– Почему ты пришел? – спрашиваю настойчивее.

– Захотел убедиться, что ты в порядке.

– А ты в порядке?

Я щурюсь, всматриваясь в него. Он не задыхается, не сдерживает боль, на первый взгляд. Но мне нужно быть уверенной.

Третьяков вздыхает и без лишних слов поднимает край рубашки. Под одеждой – старые шрамы, загорелая кожа, но ни одной свежей раны.

– Теперь веришь? – произносит он с тенью усмешки, и эта усмешка действует на меня хуже, чем любой упрек.

Меня накрывает раздражение. Он считает это забавным? Мой страх, моя тревога, все, через что я прошла за последние дни, – просто нелепость?

– Ты думаешь, это смешно? – спрашиваю резко, и голос дрожит не от слабости, а от переполняющего гнева.

Я делаю шаг назад и захлопываю дверь прямо перед его лицом. С гулким стуком. Возвращаюсь к кровати, сажусь на край, потом ложусь. Я прижимаю подушку к голове, словно это заглушит все. И шум за стеной, и голоса в моей голове, и образ Германа, который все равно не уходит, даже если его нет рядом.

Я жду, что он скоро это исправит и войдет следом. Это в его характере. Но проходит несколько минут, и становится ясно, что он не посягает на мое одиночество. Я решаю, что это отличный момент, чтобы все-таки уснуть. Это удается не сразу, но зато я просыпаюсь ближе к восьми утра. Я выхожу из комнаты, мой взгляд моментально падает на кресло, которое кто-то придвинул к стенке рядом с дверью. На нем лежат смятая рубашка и маленькая подушка, которую как будто взяли из салона машины.