Агата Грин – Практическая фейрилогия (страница 50)

— Он… — я замялась. — Он бы точно принял приглашение, если бы был в состоянии его услышать.

Заинтригованный таким ответом сидхе подался ко мне:

— Что ты имеешь в виду?

— Он… мертв.

Опешившие господа окаменели лицами.

— Мертв? — осипло переспросил рыжий предводитель риоров. — Как?!

— Скендер, — ответил ему Маэнун. — Всякий сидхе, на кого падет его взор, умирает. Загадка разгадана. Но я не понимаю, почему мы не почувствовали его смерти. Холм должен был отреагировать бурно.

— Нет, Скендер ничего ему не предрекал. Ириана убила… то есть почти убила я. Он мой научный объект, я проводила над ним опыт вот и… перестаралась. Пришлось оставить труп, то есть Ириана, со Скендером и идти на бал одной, — добавила я, и улыбнулась покаянно: «Простите, бывает!»

— Что же такого ты сделала? — потрясенно спросила Тэрада.

— Обескровила его. Почти, — не забывая улыбаться, ответила я.

Но, кажется, моя улыбка эффекта не сгладила, а наоборот. Переглянувшись, придворные одновременно произнесли: «Друидесса», и снова переглянулись; на их лицах нарисовалось одинаковое и почему-то кажущееся мне умильным мрачное удивление.

— Я друидесса-хаосница, а еще дипломированный фейриолог, — добавила я, решив сразу дать им понять, чего от меня можно ожидать. — Инициировалась у вас в холме.

— Я слышал, кто ты, и знаю, что недавний пожар твоих рук дело, — произнес медленно Марагдет, — но увидев тебя сегодня, подумал: «И вот эта милая крошка опасна для нас? Не может быть. Она скорее похожа на дару».

— А красотой на благую, — добавил Маэнун.

Сидхе очень удивился, когда после его слов я осторожно потрогала свое лицо в местах возможных потеков. Пикси красили меня неведомо чем, и, судя по тому, что мои пальцы остались чистыми, это неведомо что не размазалось. Я еще раз задумчиво провела пальцем по губам, которые малыши щедро намазали чем-то темным, и на подушечке пальца не осталось ни единого следа. Кажется, мой пикси-макияж в порядке, иначе бы Маэнун не сказал бы о моей якобы благой красоте: без макияжа я вряд ли удостоилась бы такого комплимента от бога.

— Что ты делаешь? — полюбопытствовала Тэрада.

— Да так… Скажите, — обратилась я ко всем троим, — а почему гостей так мало?

— Бал устраивается только для избранных, — ответил Маэнун. — Для тех, кто заслужил особую честь, кто выделился. Далеко не все сидхе приглашены. Древние спят, и мы не смеем их тревожить, а оставшиеся не заслужили.

— Не заслужили чего?

— Счастья, — снова с придыханием ответила Тэрада. — Бал начнется, когда появится она.

— Она?

— Певица, — сладко протянул Маэнун.

Я улыбнулась. Что в нашем мире, что в холмах к певцам и музыкантам особенное отношение.

— Я слышала, что фейри очень любят музыку.

— Дело не в музыке, дело в песне. Раз в году устраивается бал, на котором наша прекрасная Эдона поет песню забвения.

— Считается, что сидхе утратили способность к песням творения.

— Да, утратили. Но песня забвения — это другое. Первые боги, древние сидхе, владели реликвией, чашей, испив из которой, перерождались духовно, теряли память и вновь становились юными. Ныне чаша утеряна, но мы нашли способ сохранять юную душу в бессмертном теле, радоваться и любить. Мы слушаем песню забвения. Услышав ее, мы забываем о том, что тяготило нас последнее время, о наших горестях и печалях, и заново пишем свою историю. Песня эта без слов, но так сложна, что редкий сидхе способен ее исполнить. Нам повезло, у нас есть такая певица — Эдона.

«Так вот в чем суть праздника! — отметила я. — Сюда приглашаются послушать песню забвения… Вот как бессмертные сидхе сохраняют страсть к жизни! Теперь понятно, почему гостей не очень много, и почему бал кажется таким унылым. Веселье грянет позже, когда сидхе “обнулятся”».

— Что будет со мной? — спросила я. — Как на меня подействует песня забвения?

— Для тебя ничего не изменится. Это песня для фейри.

Я вздохнула. Когда Ириан очнется, он меня убьет: за тот флирт в кузне, за то, что его пришлось отрупить, за пропуск бала … но Ириана мне не жаль, он переживет. Обидно за Скендера. Он столько всего пережил, мучим одиночеством, но его не приглашают послушать песню. Понятно, что все боятся его предсказаний, но ему ведь не обязательно находиться среди гостей. Для него можно придумать особую комнату с хорошей слышимостью, и тогда всем будет хорошо.

Прозвучал громкий сильный голос церемониймейстера:

— Элидир, король Неблагого двора, повелитель Зимы, Душа ночи, и Эдона, Сладкая смерть.

Марагдет, Маэнун и Тэрада встали и поклонились; я повторила за ними. Остальные придворные тоже склонились в почтительных поклонах. Казалось, мой поклон длится вечно, когда же появилась возможность выпрямиться, я сразу устремила взгляд на короля и Сладкую смерть. Она не слышала приказа короля о том, чтобы сбросить гламур, поэтому сияла ярко, затмевая всех.

Но меня вредный гламур уже не тревожил; я задалась вопросом: почему ее называют «Сладкой смертью»? Что ж, скоро я это выясню!

Глава 26

Сладкая смерть оказалась обладательницей нежно-золотистой кожи, темно-золотых глаз и золотых же волос; да вся она была золотая, как и Марагдет, и я получала удовольствие, разглядывая ее. По просьбе короля — по просьбе! — она тоже сбросила гламур. Элидир усадил ее на стул возле своего трона и представил нас друг другу.

— Впервые вижу друидессу, впервые вижу хаосницу, впервые вижу фейриолога, и впервые вижу столь очаровательную девушку, — произнесла она певуче, и мне показалось, меня окутало мягкое благоухающее облачко. Еще ни один сидхе не производил на меня такого светлого впечатления. Она воспринималась, как благая.

— Магари — самая приятная из людей, которых я встречал, — вставил Маэнун. — Когда я притворялся стариком, люди смотрели на меня с жалостью, когда являлся в истинном облике — теряли дар речи и целовали песок, на который я ступал. А люди, что приходили в холмы? Все они трепетали перед нами или так усердно пытались угодить, что становилось тошно. Магари же держится с нами на равных и ничего не боится.

— Магари нравится даже Файдкамену, — проговорил Элидир многозначительно. — Падрайг рассказал мне, что он откликается на ее слова мгновенно. В чем твой секрет, Магари?

Будь у меня павлиний хвост, он бы уже распушился от удовольствия. Учтивые фразы короля не радовали, колкий взгляд Марагдета настораживал, Тэрада помалкивала, зато слова Маэнуна и Эдоны грели душу. Сидхе не лгут, поэтому их восхищение настоящее.

— Вы мне по-настоящему интересны, — ответила я с заминкой. — Все вы — от божественных сидхе до самого маленького спанка. Фейриологи все такие, как я: мы на вас помешаны и видим иначе, чем другие люди. Поэтому холм так быстро отзывается мне. И… мне приятно ваше восхищение, но я его не заслуживаю.

— Какая подкупающая скромность, — протянул Элидир.

— Это не скромность, а объективность. Как фейриолог я не сделала еще ничего толкового, а мои деяния с силой хаоса и друидов случайны и оценивать меня по ним не стоит.

Сидхе переглянулись и заулыбались.

— Самый приятный человек, которого я встречал, — повторил Маэнун.

Я зарделась. Когда скажу бабуле, что тот самый Маэнун, спаситель Аранты, назвал меня самой приятной из людей, она наконец-то возгордится мной и перестанет называть дурындой и курицей. Хотя нет, не перестанет и добавит к этим обзывательствам еще одно: врушка.

— Подданные заждались, Сладкая Эдона, — проговорил Элидир, нежно глядя на певицу. — Они истомились по твоей песне.

— Не буду боле мучить вас ожиданием, — заявила Эдона и, поднявшись, встала у края возвышения. Улыбнувшись, она обратилась к придворным: — Друзья мои, я открываю вам свое сердце, откройте же и вы мне свои сердца! Пусть моя песня наполнит их счастьем!

Богиня запела.

…Наверное, у меня примитивный вкус, не способный воспринимать прекрасное. Пока Эдона пела, я сделала не меньше десяти попыток распробовать, прочувствовать особенные переливы ее голоса, оценить его сладкозвучие и наполненность, но все попытки провалились: песня не показалась мне прекрасной или завораживающей.

На мой вкус песня забвения была унылой и скучной. И, хотя меня заверили, что далеко не всякий сидхе может исполнить эту песню, я сочла ее простой. Бери себе да тяни бесконечно «о-о-о-о», потом немного «а-а-а» и «и-и»… Однако же сама певица пребывала в экстазе, да и слушатели стояли обомлевшие, очарованные, плачущие…

Я оглянулась на короля; на его снежно-белых щеках заблестели слезы-льдинки. Шмыгал носом предводитель риоров, тихо плакала сумеречная дева, притих спаситель Аранты. Пикси и те плакали; их тельца то опускались, то поднимались в воздухе — как поднимался и опускался голос Сладкой смерти. Песня все тянулась и тянулась, и, хотя она была невероятно скучна, я слушала внимательно.

Были и те, кто не плакал. Эти сидхе стояли с отстраненным или восторженным видом, улыбаясь.

Эдона замолкла и, обессиленная, опустилась на стул. Элидир очнулся, стер с лица слезы и, откинувшись на троне, закрыл глаза, словно и его песня лишила всех сил.

Придворные теперь утирали слезы, кланялись королю и певице; сидхе, чье великолепие так поразило меня при входе, выглядели как захмелевшие неуклюжие создания. В зале появились эльфы-слуги, стали разносить вино в кубках.

На нашем возвышении кубки появились сами собой на выросших изо льда подставках.