Агата Грин – Декоративка (страница 38)

— Спокойнее, Ирина, — проговорил Зен таким тоном, словно это я — животное, которое нужно присмирить. — Говори всегда ровно. Млад не понимает многих наших слов, но понимает значение интонаций. Нервно и резко разговаривая, ты его напрягаешь. Будь ласковей, подольстись к нему, как к более крупной особи, как к защитнику.

Я облизнула губы и поймала себя на том, что плавная тихая речь мэнчи зачаровывает меня, как заклинание.

— Опустись на колени и протяни мне руку.

— Учти, Зен, если я останусь без руки, то…

— Нежнее. Тише.

— Если я останусь без руки, Зен, — нежно, ласково, тихо продолжила я, протягивая руку, — то ты останешься без головы. Клянусь, я ее отгрызу. Вцеплюсь в глотку — и отгрызу!

— Хорошо, — не обращая внимания на значение моих слов — только на звучание, проговорил мэнчи, — коснись его.

Млад шевельнулся, когда моя рука опустилась на его бок. Я осторожно провела по нему, приглаживая шерсть, и животное напряглось еще больше.

— Хоро-о-о-о-ший, — стала приговаривать я, сосредотачиваясь на собственных щекочущих ощущениях опасности, азарта и восторга. — Млад хор-о-о-оший… Ты прямо как из сказки про Красную Шапочку… только я надеюсь, ты бабушку не ел… и меня не съешь.

— Что за сказка? — полюбопытствовал Зен; на всякий случай он продолжал поглаживать Млада.

— Да так… Жила была маленькая девочка…

Мэнчи слушал меня, не перебивая — лишь подтолкнул на лежанку, давая понять, что Млад не имеет ничего против. Я шептала, чтобы не разбудить Тредена, но не забывала при этом менять интонации, озвучивая разных персонажей. К моменту счастливой развязки сказки я уже лежала на боку лицом к Младу и почесывала его бок. А еще… хотела узнать мнение Зена о сказке. Когда я произнесла торжественно «конец», мэнчи весьма категорично выразился:

— Какая глупая эта Красная Шапочка! Зачем она пошла лесом? Но еще глупее ее мать: как она могла отпустить девочку одну? Мир полон опасностей, особенно для женщин.

— В том и смысл сказки: это аллегория опасностей, подстерегающих милых девочек в огромном страшном мире.

— Алле…гория?

— Иносказание. События показываются на примере, чтобы предостеречь юные умы.

— Хм. Тогда это хорошая сказка.

— А то! Классика, — с гордостью произнесла я.

— Это урок и для тебя, — вдруг серьезно сказал мэнчи. — Не ходить одной в лесу. В лесу, который является символом полного опасностей мира.

«Надо же, о символах толкует», — удивилась я.

— От всех опасностей не убережешься… Млад правда меня не тронет, Зен? — спросила я, в глубине души счастливая, как ребенок, что могу гладить такого большого зверя — настоящего волка, крупного и смертоносного. Это было совсем новое, умопомрачительное ощущение для меня.

— Тронуть может, но не убьет, — произнес мэнчи весело.

— Врун!

Я наткнулась на руку Зена, оглаживающую волка, и одернула… точнее, хотела одернуть. Зен успел перехватить мою руку, и у меня чуть сердце не остановилось. Я уставилась в лицо мэнчи, хотя ничего не могла разглядеть.

— Никаких резких движений, — хрипло сказал он и отпустил мою руку.

Млад, удовлетворенно вздохнув — еще бы, в четыре руки его наглаживали да начесывали! — развалился поудобнее. Я тоже легла поудобнее и, ощущая спиной волчье тело, закрыла глаза.

Зен поднялся, вернулся к лавке, улегся на нее, задышал ровно… А я вот не сразу заснула, все крутились в голове мысли о том, почему я, адекватная вроде девушка, согласилась спать на одной лежанке с огромным волком. Наверное, потому что тепло… и потому что Зен сказал, что это безопасно. Как ни странно, не верить словам этого мэнчи у меня нет причин.

Охоту пришлось отложить: повалил снег, началась вьюга. Зен стал мрачнее тучи; чем громче завывал снаружи ветер, тем больше хмурился желтоглазый. Треден тоже расстроился, повздыхал, но непогоду принял смиренно:

— Так боги пожелали.

«Очень удачно боги пожелали», — подумала я, пряча свое довольное лицо от мэнчи. Для меня-то такой поворот событий был как нельзя кстати: я знала, что птенцы вот-вот должны вылупиться из яиц. День-другой задержки, а лучше три могли только сыграли бы мне на руку. Если бы птенцы вылупились во время этой вьюги, то Зен опоздал бы, и не пришлось нам рисковать с кражей.

Естественно, мы остались у Тредена переждать «снегокалипсис», потому как от его дома до дома Зена пришлось бы идти по лесу и довольно далеко, а чтобы разгуливать по тайге во время бешеной метели нужно обладать особой придурью… или особой самоуверенностью.

Чтобы не сидеть без дела, Треден раздал задания: Зену он велел плести веревку, а мне — почистить котелок. Сам же принялся шуршать по полкам, чтобы обед приготовить; что-то знакомо зашуршало, заскрипело в его руках. Отвлекшись от своего занятия, я прищурилась и спросила:

— Это что у тебя, бумага в руках?

— Агась, бумага. Всучил приятель, мало ли, грит, пригодится.

— Треден… а можно я ее возьму?

— Зачем?

— Рисовать!

— Дык нечем… и нечего ее на пустяки переводить!

Мэнчи собрался запрятать бумагу подальше, но я уже была рядом и, жадно глазея на нее, канючила:

— Ну, пожалуйста, Треден! Дай мне уголек, я тебя нарисую!

— Не надо меня… этого, рисовать, — растерялся мэнчи, пряча бумагу за спину. — Угли ей еще подавай… Иди котелок чисти!

Я, конечно же, осталась на месте. Как я могла думать о котелке, когда уже настроилась на рисование? Мои пальцы уже словно ощущали шероховатую поверхность бумаги, и я уже мысленно видела набросок портрета Тредена. Мне очень захотелось заняться чем-то для своего удовольствия.

— Дай ей один лист, — встрял Зен. — Поглядим, какая из нее рисовальщица.

Треден выдал мне самый помятый, жесткий, желтовато-серый, довольно большой лист с таким видом, словно отрывает \от сердца.

— А уголек? Мне бы еще заточить его!

— Сама ищи, — буркнул хозяин дома и отвернулся, чтобы спрятать бумагу. И снова меня выручил Зен: пока я стояла с растерянным видом, он достал откуда-то из ящика несколько угольков разной формы и вручил мне.

Воодушевление захватило меня; я села за стол, зажгла свечу (Треден недовольно закряхтел, но ничего не сказал), и начала творить. Заточив ножом, который попросила у Зена, угли, чтобы добиться более-менее подходящих краев для вычерчивания разной толщины штрихов, я стала корпеть над рисунком. Взявшись за набросок, я несколько раз поправляла несуществующие очки на переносице. Казалось бы, я давно уже избавилась от этой привычки в Ците и привыкла к «слепоте», но мышечная память — она такая. На работу я ходила в очках да и дома за планшетом тоже в очках работала; линзы у меня были для спорта и свиданий.

— Треден… а можешь подойти ближе? Мне надо видеть твое лицо.

— Отстань! — рявкнул бедный мэнчи, которого мое внимание нервировало. Он все еще думал, что я пытаюсь его задобрить и флиртую.

— Рисуй меня, — предложил Зен.

Почему бы и нет? Рисовать горшок или другую посуду неинтересно, как и свечу, а Млад сидит далеко, я его с такого расстояния вижу только как большую меховое нечто. Я попросила мэнчи сесть очень близко, так, чтобы на его лицо падал свет свечи, и принялась за работу.

…Вьюга ревела и стонала, свеча догорала, похлебка варилась, а на шероховатом грубом листе бумаги постепенно вырисовывалось моими стараниями лицо мужчины. Детали я старалась передать не фотографически точно, а подогнать под свое впечатление о Зене. Не знаю точно, за сколько я управилась: время не имеет значения в моменты вдохновения. Если бы не натурщик, притомившийся сидеть возле меня и не двигаться, я бы долго еще подправляла линии, размазывала пальцами тени, подправляла огрехи ногтем…

— Все? — спросил Зен.

Я словно бы очнулась, и недоуменно посмотрела на него. Затем перевернула лист так, чтобы он мог оценить мои труды. Мы склонились к листу одновременно; Треден, приглядывающий за нами краем глаза, тоже подошел.

Набросок получился грязным и неаккуратным, так — угольная мазня, и наверняка вызвал бы у профессионала презрительный смешок… но все же эта «мазня» вобрала в себя саму суть Зена и так и фонила опасностью.

Темные волосы, падающие рваными прядями на лоб, брови, плечи, кривая ниточка шрама, спускающегося на скулу, большие глаза, узкое лицо с тенью щетины, полные губы… Странное дело: только нарисовав этот портретный набросок, я осознала, что Зен привлекателен. Со своим ростом, телосложением, хищным узким лицом и волчьими глазами он мог бы сделать прекрасную карьеру модели в моем мире…

— Я буду рисовать тебя еще, Зен, — сказала я тоном, не допускающим возражений. — Ты очень харАктерный натурщик.

Мэнчи ничего не ответил; он внимательно разглядывал набросок.

— Как тебе? — спросила я.

— Краси-и-иво, — ответил за него Треден, и, вклинившись между нами, потрогал пальцем края рисунка. — Надо ж — углем намалевала… Черным-черно все, а как будто ярко.

— Это тени все делают объемным, — объяснила я. — Зен, что молчишь?

— Значит, ты не солгала, сказав, что будешь рисовать мэзу… — задумчиво произнес он.

— Конечно, нет! — оскорбилась я. — Если у меня появятся пигменты, хорошая бумага и кисти, нарисую еще лучше. Я мастер! — добавила я, пользуясь моментом. Разумеется, насчет мастера я сильно преувеличила: у меня даже профессионального образования нет. Когда я поняла, что работа по специальности меня не устраивает (я маркетолог), то прошла курсы по графическому дизайну, посмотрела миллион уроков в интернете, прокачала скиллы рисования (я рисовала я всегда очень хорошо; спрашивается, почему сразу не пошла в художку?) и стала считать себя «дизайнером». Пустить пыль в глаза в моем случае точно лишним не будет.