Агата Грин – Декоративка (страница 12)

— Нет.

— Вспомни, я хорошо видела в лесу, когда вы нас нашли. Плохо я стала видеть только после того, как ты меня душил. Теперь я уверена, что это ты виноват! Нет другой причины!

— Нет, — повторил мэнчи, уже не пытаясь разобрать мою речь.

— Я расскажу Шариану, — пообещал Кирил, краснея. — Расскажу, что ты навредил мэзе!

— Она не мэза, — отрезал Зен и, развернувшись, ушел.

В тот же день и Кирилу, и Зену пришлось ответить за «порчу имущества», то бишь меня; я присутствовала во время разговора.

Выслушав Кирила, Шариан, сам теряющийся в догадках, чем была вызвано резкое ухудшение моего зрения, решил, что в его словах есть логическое зерно, и потребовал, чтобы Зен вернул полученное за меня золото в качестве штрафа. Зен упирался и говорил, что я лгу, а золото он честно заработал. Шариан предложил ему на выбор вернуть золото или же отведать плетей.

Желтоглазый выругался, но сходил за золотом и вернул его, после чего ушел крайне недовольный; я осталась удовлетворена тем, что моя маленькая месть удалась.

Увы, Кирила тоже ждало наказание.

Мой кулак опух, посинел; больно было двигать всей рукой, в общем, с ударом в стену я перестаралась. Но откуда мне было знать тогда, что за каждую новую царапину на моем теле придется отвечать Кирилу?

Когда Шариан объявил, что учителя ждет тридцать ударов плетью, я напомнила, что он ни в чем не виноват, что я сама повредила свой кулак, но хозяин был непреклонен.

Кирила выволокли во внутренний двор, меня тоже.

Пока ходили за плетью, бедный мой учитель торопливо раздевался, чтобы сохранить одежду в целости. Я продолжала то упрашивать, то требовать от Шариана, чтобы его не наказывали. Поначалу хозяин слушал меня спокойно, лишь тонкие губы его подрагивали, а потом схватил за руку, дернул на себя, и, склонившись к самому уху, прошипел длинную зловещую фразу, из которой я поняла, что Кирил будет наказан, и я тоже, если не замолчу, и что он, Шариан, знает, что Зен не виноват, но его надо было поставить на место.

Я в панике посмотрела на Кирила; он уже разделся и ждал наказания. Один из слуг Шариана зашел во дворик, поигрывая плетью, чьи очертания раздваивались и смазывались в моих глазах, делая ее еще страшнее. Кирилу велели встать лицом к стене и упереться в нее руками.

Раздался предупреждающий свист; несколько хвостиков плети впервые разрезали воздух и с кажущимся мне оглушительным звуком опустились на спину учителя.

— Один, — выдохнул Кирил, начиная счет.

За первым ударом последовал второй, третий… Я не смотрела, но все слышала; уйти Шариан мне не позволил. Он стоял рядом и комментировал, что видит, чтобы мне стало еще хуже: «Десять ударов, а Кирил уже переступает с ноги на ногу. Одряхлел совсем», «Вот и первая кровь», «Осталось недолго».

Тонкий присвист плети и страдальческие вздохи старика стали тише, потонули в шуме и гуле, возникшими в моей голове. Живот вдруг скрутило таким сильным спазмом, что я ахнула и, вцепившись в Шариана, стала ловить ртом воздух. Живот окаменел, звуки пропали совсем, и я осталась на несколько мгновений наедине только с непереносимой, вгрызающейся в низ живота болью.

— Ирина! Смотри на меня! — приказал зеленоглазый, подхватывая меня, но я уже ничего не могла — ни смотреть, ни слушать…

Глава 6

Первые несколько дней после выкидыша я не вставала с кровати и послушно пила отвары, которыми меня поил Шариан. От некоторых в матке снова возникали спазмы, усиливающие мазню, но я не пугалась, понимая, что эти отвары помогают телу избавиться от лишнего и не допустить воспаление и заражение.

Тепло, хорошая пища и покой способствовали тому, что физически я быстро оправилась, и скоро молодой, стремящийся к выздоровлению организм потребовал активности, прогулок, свежего воздуха. Да и морально по мне это не ударило: я не планировала беременность, узнала о ней совсем недавно, и, несмотря на то, что здесь очень ценят мэз-матерей, не хотела ребенка. Кого бы я ни родила — мальчика или девочку — их бы не ждала здесь хорошая судьба.

Кирила ко мне больше не пускали, и навещал меня только Шариан. Хоть он и обходился со мной немного добрее, чем прежде, это меня не обманывало; теперь я была уверена, что он будет готовить меня не в мэзы, а в декоративки. Вообще, мне кажется, он решил сделать меня декоративкой сразу после того инцидента с ванной, но колебался все это время, раздумывал, что ему доставит больше удовольствия: возможность испортить мне жизнь или награда, которую он мог бы получить от Хауна за еще одну молодую женщину, способную рожать.

Мысли о родном мире и близких я решительно отгоняла, чтобы не расклеиться. Если мне выдастся когда-нибудь возможность вернуться домой, сама не знаю, как, то я вспомню о них, а до этого усилиями воли буду заставлять себя не думать о них, не вспоминать. Хотя сердце ноет, я должна думать в первую очередь о своем собственном спасении.

Но что для меня будет спасением?

Мэзава. Я должна во что бы то ни стало туда попасть, потому как пожизненно стать «общественной собственностью» не входит в мои планы. Да, какое-то время придется потерпеть все прелести этой «общественной» жизни, а точнее ужасы, но каждый день будет приближать меня к цели. Я выучу имперский язык, постараюсь разузнать, как добраться до Мэзавы и не попасться мэнчи, придумаю что-то со зрением — найду возможность потолковать со стеклодувом и купить у него очки или что-то похожее на них.

Спустя неделю после выкидыша кто-то тихонько постучался в дверь моей «тюремной камеры». Я подошла к двери.

— Это я, Кирил, — раздался из-за нее знакомый голос.

— Кирил! — обрадовалась я. — Как твоя спина? Как ты весь?

— Что со мной станется? — невесело усмехнулся учитель. — Только шкура потрепалась, и всего-то. А вот ты потеряла ребенка…

— И хорошо, — тихо сказала я. — Не хотела бы я, чтобы мой ребенок жил в этом мире.

Кирил помолчал и произнес траурным тоном:

— Мне очень жаль. Ты станешь декоративкой. Хозяин больше не видит в тебе мэзу.

— Знаю.

Он снова помолчал, затем преувеличенно бодро сказал:

— Ты хороша собой и молода, поэтому тебя купит какой-нибудь ни-ов, и ты попадешь в богатый городской дом. Постарайся привязать того, кто тебя купит, чтобы он купил тебя и на следующий месяц, и, если боги будут к тебе благосклонны, он к тебе привяжется, и будет выкупать всегда.

Я громко фыркнула. Да, придется потерпеть, стать ласковой и милой, но я заранее знаю, что мне это не понравится. Очень-очень не понравится. Мы и с Сашкой-то никак не могли съехаться, потому что я с восемнадцати привыкла жить одна и не хотела подстраиваться под другого человека, жертвовать бытовой свободой. А тут придется стать «вещью» другого человека…

Я фыркнула снова, еще громче.

— Тише, — предостерег Кирил. — Мне не позволено больше к тебе приближаться; я выкроил немного времени, пока никого нет поблизости, чтобы попрощаться с тобой.

— Попрощаться… Звучит так, словно мы больше не увидимся.

— Не увидимся. Ни одной женщине не позволено покидать дом своего хозяина.

Я провела пальцем по двери, жалея, что не могу видеть Кирила. Похоже, это единственный человек, который обо мне искренне переживает в этом мире. Но почему? Из-за меня ему всыпали тридцать ударов плетью.

— Кирил, прости меня. Я не знала, что из-за меня тебя накажут.

— Я уже забыл ту боль. Но ты никогда не забывай, что люди ов-вена связаны и отвечают друг за друга.

Я прикусила губу, не совсем понимая, что он имеет в виду, и сказала шутливо:

— Запомню. А ты прости еще и за то, что я непонятно выражаюсь на смеси разных языков. Ты хороший учитель, просто у нас было очень мало времени.

Он тихо рассмеялся и ответил:

— Хоть я и не понимаю многого, что ты говоришь, но общий смысл мне всегда ясен, Ирина. Ты очень быстро соображаешь для женщины.

«Старый ты сексист!» — подумала я, и, улыбнувшись, произнесла:

— Ты очень красивый, Кирил.

Несмотря на то, что учитель стоял за дверью, я все равно «увидела» его смущение.

— А вот теперь я не понимаю тебя…

— И не надо. Просто знай, что ты красивый. Во всех смыслах.

— Забудь о Мэзаве, — неожиданно сказал Кирил. — Матери опаснее отцов, Ирина. Помни об этом.

Я оторопела. Так он знает, что я только и думаю о побеге? Что только мысль о Мэзаве помогает мне не сходить с ума в этой империи обнаглевших мужчин?

Раздались торопливые удаляющие шаги, и я отошла от двери.

Забыть о Мэзаве … Да ни за что! Если мне и суждено провести остаток жизни в этом мире, то я выбираю в качестве прописки страну Великих матерей!

Вечером явился Шариан и сел вплотную, чтобы я могла хорошо видеть его лицо. Я не стала притворяться, что торжественный блеск его кошачьих глаз для меня непонятен, и спросила прямо:

— Я буду декоративкой?

— Да, будешь, — кивнул он, так и светясь мстительной радостью, и произнес якобы сочувствующим тоном: — Как жаль! Ты в самом расцвете лет, но не способна выносить ребенка.

— Может и способна. Первый блин комом.

Про блин и ком он не понял, и продолжил:

— …И твое зрение удручает. Мэзы должны быть здоровы.

Он притворно вздохнул и откинул с лица золотистую прядь, выбившуюся из куцего хвоста.

— А как твое здоровье? — елейно поинтересовалась я. — Болит ли еще голова?