Африкан Шебалов – Рассвет (страница 64)

Тетя Гапа, щуря дальнозоркие глаза, заглянула через плечо Любы.

— Нет, вы только посмотрите на него! — торопливо говорила Настя, показывая в газету.

На четвертой странице был помещен портрет Виктора и три его стихотворения.

В короткой редакционной заметке, набранной курсивом, говорилось о том, что Виктор Костомаров после десятилетки изъявил желание поехать на работу в колхоз «Рассвет», где работает в тракторной бригаде. «Здесь, под размеренный рокот моторов, он увлекся поэзией», — было написано в конце.

Настя залпом, один за другим, прочитала все стихи.

— Ой, как красиво, душевно, — вздохнула она. — Вот тебе и Витя! Каким головастым оказался. Поэт! Теперь, гляди и не подходи к нему, — лукаво сверкнула глазами и звонко засмеялась. А потом вдруг разом приняла озабоченный вид.

— Ой Галочка, совсем забыла — тебе письмо!

Галина узнала руку деда. Поспешно разорвала конверт, вынула два исписанных листа.

Сначала дед передавал от себя и бабушки низкий поклон, потом писал, что и виноград, и фруктовые деревья в степи, конечно, будут расти. Только надо приложить труд. На целую страницу был написан совет, что и как следует делать.

«А за то, что с молодежью не поладила, тебе надо уши хорошенько надрать, — читала дальше Галина. — Знаю я тебя, козу-дерезу, наверное, все решила делать с ходу, сама, а здесь нужна душа, ум, расчет. Против массы не лезь. К нашему делу силой человека не привлечешь, в принудительном порядке ничего не получится…»

Назар Петрович советовал не зарываться, а заранее все обдумать, действовать спокойно, рассудительно.

Хотя письмо по содержанию было несколько и грубоватым, Галина почувствовала в нем заботу о себе.

— От кого? — нетерпеливо спросила Настя, когда Галина закончила читать.

— От дедушки.

Лицо у Насти стало кислым.

— У меня дедушка хороший! — Галина рассказала подругам о Назаре Петровиче.

А вечером прибежал взволнованный Виктор.

— Где стихи?

— Вон там под книгами…

Он достал тетрадь, быстро пролистал страницы.

— Ты кому-нибудь давала читать?

— Давала.

— Кому?

— Корреспондент здесь был, когда ты работал в первой бригаде. Вот он и переписал.

— А кто тебя просил это делать? Ты же знаешь, что я пишу для себя. Нельзя так распоряжаться чужим творчеством, — явно расстроенный сказал он.

— Прости, Витя, но я думала, что тебе будет приятно…

— Да дело не в этом. Это, понимаешь, только проба пера, сырые, слабо сделанные стихи, а ты их отдала в газету.

— Наверное, не такие уж они плохие, раз их в газете поместили.

— Мне лучше знать, какие это стихи…

Галина виновато глядела на мрачное лицо Виктора, который ходил по комнате.

— Витя, я же не знала… Я хотела от всего сердца сделать тебе приятно. Прости, пожалуйста! — сказала она.

— Да ладно… Чего уж теперь… Раз так случилось.

Он сложил тетрадь вдвое и засунул в карман.

Глава двадцатая

В субботу утром колхозники увидели объявление, расклеенное на столбах, заборах и просто на стенах домов по всему Красивому. Большие печатные буквы кричали: «Сегодня в 9 часов вечера в клубе состоится комсомольско-молодежный диспут о будущем. Приглашаются все желающие».

Люди читали и удивлялись. Что еще придумали эти комсомольцы. И не поленились же столько объявлений написать! Раньше, бывало, повесят одно возле клуба, да и только. Может, действительно что-то интересное затевают.

Еще задолго до указанного времени возле клуба собралось более полусотни человек. Ребята группами бродили туда-сюда, курили, смеялись, перебрасывались шутками с девушками.

Человек пятнадцать столпилось вокруг скамьи, вынесенной из клуба. На ней сидел Федька Ховрах. Он копировал своего товарища, длинного и неуклюжего тракториста Николая Молчана. Копировал мастерски, меняя голос и выразительно жестикулируя.

— Вот иду, говорит он мне, а ночь — хоть глаз выколи — ничего не видно. Смотрю — навстречу семеро, оба в куртках, все трое в очках…

— Брехня! — возразил Николай.

— Будешь оправдываться перед судом! — отрезал Федька под смех присутствующих и вел свое дальше:

— Ну, так… Я иду, и они шагают. Я смотрю на них, и они уставились на меня. Ага, думаю, попался, но держусь молодцом. Вы же знаете Миколу? — обратился Федька к слушателям. — Он у нас всегда бодрый, как молодой огурчик: весь зеленый и в прыщах.

— Ха-ха-ха!

— Да… Так вот, смотрю, — трое заходят слева, четверо справа, а остальные спереди и сзади. Ну, думаю, не избежать драки, и наливаюсь злостью. А Николай, вы же знаете, не какой-то там Леха с кирзовыми золами, он, когда разозлится… Плюнь в лицо — зашкварчит. И в драку лучше с ним не лезь. Как замахнется — сам еле на ногах устоит, а все бледнеют. Одного стукнет, а пятеро падают в обморок с досады…

Все чуть не ложились от смеха.

— Ну и брехло!.. — качает головой Николай.

— Вот я и говорю, что ты не дашь соврать, — ответил Федька и опять за свое: — Надвигаются вот, говорит, на меня. Ну, думаю, сейчас уложу одновременно всех семерых, и пусть мне потом дают хоть семь лет расстрела. Пока я так думал, один подскакивает ко мне. Я его — р-раз! — в ухо. Под глазом у меня так и выскочила шишка. А тут второй. Стукнул его — он копыта вверх. Пока я вставал, они мне еще!.. Тут Николай уж совсем разгорячился, разбросал всех, как котят, и опомнился только в скорой помощи…

Пока ребята смеялись, Федька с независимым видом достал портсигар и закурил папиросу.

К группе подошел Сергей.

— А-а-а, бухгалтерия прикатила!

— Привет!

— Привет, Серега!

Кружок раздвинулся, пропуская Сергея внутрь. Парнишка, сидевший рядом с Федькой, быстро поднялся, уступая место бухгалтеру. По всему было видно, что ребята уважали Сергея. А ему становилось неудобно от такого внимания. Если бы хоть он был постарше — другое дело.

— С-сидите, с-сидите! — поспешно проговорил он.

— Садись, садись, Серега! — с серьезным видом пригласил Федька, но в глазах его прыгали чертики. — Расскажи, как ты лечился у сумасшедшего профессора.

— Какого? — опешил Сергей, растерянно замигав.

— А того, что в доме для умалишенных.

— Я у доцента гипнозом лечился, а профессора никакого и не видел.

— Ну не скромничай. Помнишь, ты же сам мне рассказывал?

— Я? Тебе? Ничего я тебе не рассказывал. Ты что-то путаешь…

— Ну, ты даешь! Ничего я не путаю, — притворно обиделся Федька. — Нечего уж, не выкручивайся. Ребята здесь свои, дела давние, излагай все, как было.

— Ничего я не знаю. Какого-то профессора выдумал…

— Не хочешь? Ну, тогда я сам, — оживился Ховрах. — Приходит наш Сережа в приемную психиатрической больницы, спрашивает профессора Дубину. «Посидите немножко. Сейчас узнаю, здесь ли он», — сказала сестра и вышла.

— Какой Дубина, какая сестра? — под общий хохот развел Сергей руками. — Не было такого.

— Смотрит Серега, а в углу комнаты, возле открытого окна, стоит человек. Молчит, не двигается, только глазами мигает. Сразу видно — парализованный. С нервами у него что-то случилось. Редкий случай. Три года лежал без движения, никакие специалисты не могли вылечить. Так вот, чтобы не нарушалось кровообращение, его ежедневно ставили, как полено, на свежий воздух. «Вы тоже к профессору Дубине?» — спрашивает его Сергей, а тот только глазами моргает…