Африкан Шебалов – Рассвет (страница 51)
— Н-но-о, тебе говорят… Смотри, какая упрямая! — снова затарахтел дед. — И что, скажите, за привычка… Всегда у нее какие-то субординации на уме. Едешь, бывало, с бочкой полем, спешишь: ведь целая бригада ждет, а этой кляче безразлично — остановится и ни с места. Еще и регламент свой установила. Минут с десять стоит этак, словно вкопанная. И ничем ее не проймешь. Ну, хоть плачь… А то еще может такое коленце выкинуть! Сорвется в галоп — не удержать! Да еще пытается бежать там, где комков побольше. Растрясет тебя всего. А подумаешь, и ругать жалко. Ей, может быть, больше годков, чем мне…
Шофер, смеясь, перебил:
— Дедуся Яким, вы бы сперва напоили нас водицей, а потом уж и дорассказывали бы свою историю.
— Воды? Да это быстро! Ну, ну, пошла… Давай, давай!.. — и по воробьиному запрыгал, махая руками на кобылу, но она не тронулась с места, только лениво повернула голову и посмотрела на деда, словно чего-то ожидая.
— Вот и возьми ее за фунт табаку, — рассердился старик. — Ты бы, Василий, лозину какую привез мне. Кнут в степи потерял, а без кнута она совсем обнаглела. Приходится каждый раз ремень снимать. Ходишь за ней, клятой, и штаны рукой поддерживаешь.
Дед Яким откинул полу ватника и принялся отстегивать широкий солдатский ремень с массивной медной бляхой. Увидев это, кобыла сразу тронулась с места, потащив за собой дышло. Заскрипел коловорот, наматывая трос. Затем над срубом появилась большое, обросшее мхом ведро. Оно уперлась одним краем в конец бревна и наклонилось, выливая воду в желоб, ведущий в длинное корыто — поилку для овец.
— Тпру-у, стой, чума тебя возьми, — закричал старик. Кобыла тут же остановилась и снова опустила голову.
— Сейчас я достану, — и поспешил к фанерной будке, что прилепилась к столбу чигиря. Вынес помятый солдатский котелок, набрал воды, подал Галине.
— Ой, а почему такая соленая? — сделав глоток, удивилась девушка.
— Зато холодная, да еще и мокрая к тому же, — засмеялся дед, и темное, морщинистое, как печеное яблоко, лицо расплылось в улыбке. — В иных местах вода крови стоит. В Каракумах, например, или в Термезе. Слыхали? Там такая водица ценилась бы дороже вина. Помню, воду привозили издалека, в железных цистернах. Пьешь, а она горячая, ржавчиной воняет. Не знаю, может сейчас в Термезе тоже колодцы уже есть, давно я там был… А вот, бывало, за речкой Вахш, там же, в Таджикистане, так воду пил прямо из канавы. Тянется она, значит, от главного арыка километров на десять, от поселка к поселку. Ишаки и верблюды пьют из нее, собаки лакают, поросята с удовольствием купаются. А люди сливают воду в ямы, она там отстаивается, а уж потом кипяти и пей. Да и то, когда берешь, обязательно надо процеживать от всякой гадости. Вот как приходилось. А эту вот нашу водицу овцы с душевной приятностью потребляют, да и люди не отказываются. В такую жару холодная водица дороже любого гостинца!
— А зачем вы, дедушка, шапку с телогрейкой надели? — спросил Виктор.
— Это также не без умысла. Оттуда же, из Таджикистана привез эту привычку.
Дед приободрился и даже по-молодецки сдвинул шапку набекрень. — Пришлось мне работать на сооружении канала. Землю, значит, мы копали кетменями — мотыга такая, с пуд весом, и носилками выносили наверх. Экскаваторов тогда почти не было. Это сейчас они повсюду, а тогда мы за десять километров ходили смотреть, как на чудо. Солнце в тех местах еще горячее нашего, прямо над лысиной висит. Так что на своей тени топчешься. Стройка называлась народной. Людей — туча, и русских, и таджиков. Ну, наш-то брат по привычке в майке или в одних штанах работает, а таджики — те в ватных халатах и чалме, значит, на головах. И даже не потеют. Такой уж сухостойный народ. Мы сначала смеялись: дышать нечем, а они кутаются, словно в крещенский мороз. Только в первый же день смотрим: то один из наших, то второй — упал на землю. Солнечный, значит, удар долбанул. Несем его в тень, водицей кропим. Меня самого трижды отливали. Вон как! И так всех непривычных этот удар косит, а таджикам — хоть бы что. В чем, думаю, дело? Оказывается, что вся сила здесь в ватном халате и этой самой чалме. Узнали мы об этом и начали по-ихнему одеваться. И помогло. Только душно, словно в паровой бане. Зато никто уже не падал в обморок. Вот оно как!
Дед довольно посмотрел на Виктора и Галину и снова заговорил:
— С нашим крымским солнцем тоже нельзя шутить. Покрутись здесь целый день, а если случится этот самый удар, то кто будет спасать? Краля, кляча эта? А мне еще жить хочется!
Галина и Виктор еще выпили студеной воды. Шофер наполнил ведро и понес к машине.
— Так ты, Василий, не забудь завтра привезти хоть какой-нибудь прутик или палку? Потому что мне здесь еще четыре дня в наряде куковать, — крикнул ему вдогонку дед Яким.
— Привезу, дед, оглоблю. Прутиком твою Кралю не проймешь, — засмеялся шофер.
Галя с Виктором также пошли к машине. Дед шел рядом.
— В гости едете? — спросил он.
— Нет, на работу в колхоз «Рассвет», — ответила Галина.
— Ишь ты!.. На работу… К нам, значит, в колхоз! Вон оно что. Конечно, нам люди очень даже нужны… Так, значит, на работу, говорите? Это хорошо, — бормотал дед, а сам хитро и с недоверием оглядывал обоих с ног до головы.
— Из города, значит?
— Да, из города.
— Угу, это хорошо. А вы, извиняюсь, что же, по своему желанию, или как?
— По комсомольским путевкам, дед, — ответил Виктор. Ему не нравился этот допрос и, чтобы сменить разговор, спросил:
— Вы говорите, что вам четыре дня здесь работать. А потом что — ликвидируется водопой?
— Почему ликвидируется? — проговорил дед, как будто обидевшись. — Кривой Хома меня сменит, из колхоза «Победа». Я, в данном случае, словно межколхозный деятель. Этот колодец на границе между пастбищами двух артелей. Поблизости других водопоев нет. Поэтому мы и работаем здесь по очереди: я, Хома Кривой да еще Гуляев Мишка его подменяет. Через каждые две недели. А так мы с Кралей в деревне работаем, воду на поля и по бригадам развозим.
— Значит, решили попробовать деревенской жизни? — начал было опять дед Яким, но на дороге остановилась еще одна машина. Из кабины вылез грузный усатый водитель.
— Привет, дед Яким! Как успехи? — спросил он.
— Были бы успехи, если б сквозь дыры не убежали, — пожаловался старик, обрадовавшись новому собеседнику.
— Водицей напоишь?
— С удовольствием. Сейчас достанем самой жирной!
Галина с Виктором зашли за машину, сели в тени на подножку. Шофер снова пошел к колодцу за водой.
— Так… Вот как здесь живут, — задумчиво сказал Виктор и засмеялся. — Дед какой интересный. А разговаривает как! Каждую фразу так и хочется записать. Я думал, что только в книгах такие встречаются.
— Вот присмотришься к этой жизни, может, и впрямь напишешь книгу, или уже забросил поэзию? — спросила Галина.
— Нет, не забросил. Пишу иногда, когда вдохновение приходит. Только стесняюсь показывать. Хочешь, Галочка, ты будешь первым читателем, судьей и критиком? Знаешь, как мне это важно — мнение другого человека, тем более человека, которого очень… очень уважаешь.
Виктор осторожно взял руку Гали.
Она сидела задумавшись. Вспомнилось прощание с Петькой Чигориным. Вот так он тогда держал ее руку, только пожатие было крепкое, а не такое несмелое, как у Виктора.
— Хочешь, Галочка, я открою одну свою тайну? — шептал Виктор. — Я для тебя написал одно стихотворение…
— Для меня? — удивилась Галина.
— Да. Вернее, посвятил тебе. И никто, кроме тебя, никогда его не услышит. Я даже рукопись сжег и оставил только в своей памяти. Хочешь послушать?
с чувством начал Виктор и осекся: к машине подходили шоферы в сопровождении деда Якима.
— А куда ж ты сейчас путь держишь? — спросил дед.
— В Подгорное, — ответил усатый.
Галя быстро приподнялась.
— Скажите, а можно с вами доехать? Мне очень надо туда.
— Почему же нельзя? Место есть, садись.
— Вот спасибо…
Она поспешно залезла в кузов машины, вынула из чемодана ботинки, выходное платье, завернула его в газету.
— Витя, возьмешь себе мой чемодан.
Виктор стоял растерянный, не зная, как расценить ее поступок, потом проговорил:
— А как же колхоз?
— Что колхоз? Скажешь, что я приеду дня через два. Понимаешь, у меня в Подгорном дедушка живет. Очень хочется его повидать.
Печальным, обиженным взглядом провожал Виктор машину.
Подошел дед Яким.
— Улетела птичка… Тебя, должно быть, удивляет такое непостоянство? Известное дело — женщины, — вздохнул он. — Это еще ничего. Вот моя покойница Алена, бывало, не такие штучки вытворяла. Я никогда не знал, что она будет делать через минуту. Как-то в сенокос…
— Поехали, что ли? — крикнул шофер.
— Да, поедем! — встрепенулся Виктор и глубоко вздохнул.
…Долго стоял дед Яким на опустевшей дороге.
— Один — туда, другой — сюда. Интересно, что между ними произошло? — говорил старик сам с собой, качая головой. — Да, городские… Оставили, значит, дом, родных. Другого, скажем, нищета принуждает жить по-цыгански. А этих что? Правда, а меня что заставляло? — спросил и сам же ответил: — То-то и оно!
В задумчивости почесал затылок.
— Гм… в колхоз, в степь… Парню еще ничего, а такая девчонка разве ж привыкнет? Здесь нужна женщина костистая, двужильная… Нет, не укоренится такая в наших местах. Вот и весь сказ! — закончил дед Яким и надвинул шапку. Потом подернулся лицом к солнцу и, приставив козырьком ладонь к глазам, долго смотрел выцветшими глазами в степь.