Афина Сафонова – Три истории обо мне (страница 2)

Дача с чужими правилами не спасала.

В тот период я купила себе маленький шарик на ёлку, с рисунком дома в деревне. Как символ. Как мечту. Как тоску. Тогда я уже начала понимать, что не коллажи на стене воплощают мечту, а мечта воплощает… сначала коллажи, потом что угодно. Ритуалы, символы. Это огромная накопленная энергия желания рвётся хоть что-то, хоть как-нибудь сделать.

В моем случае это рвалась тоска по дому, в котором я выросла и который ошибочно считала своим. По маминому огороду. По траве, по кустам, по «моей» ёлке, которая стала уже в десять раз меня выше, а я её не видела и не могла обнять уже столько лет, и не смогу теперь никогда. По ёлке, которую посадили родители в год моего рождения, и которая в первый раз дала шишки в том же году, в котором я родила дочь.

А коллажи и всё прочее, ритуальное – это знаки, что мечта будет исполнена. Иногда это разрешение себе её исполнять, действенное. Я верю в знаки.

В тот период я много ездила.

Дома (у свекрови) мне было плохо. Я рвалась путешествовать, благо, повод был и внутри, и снаружи. Внутри – я очень уставала от постоянной ругани новой «мамы». Я неправильно вела хозяйство, не так воспитывала ребёнка, не ухаживала за мужем, перечила.

Травматики, они ж какие. Они либо каменеют, как статуи, либо вспыхивают огнём, либо истерят, как в дурдоме, если что-нибудь им напоминает То Самое. Так-то они нормальные, практически, люди, но если То Самое из-за угла подкрадётся, то впадают в неадекват.

Я, кажется, каменела, а внутри вспыхивала огнём, а потом молча, внутри, истерила, а потом делала что-то вовне. Например, убегала с вещами и ребёнком куда-нибудь в гости – пожить, поработать. «То Самое» для меня было – напоминание о том, что я никто на той территории, никаких прав не имею. Это не то же самое, но почти такое же, как когда-то бревном мамы в мою палатку.

И, кажется, я до сих пор так же поступаю, если откуда-то с лихим ветром прилетит что-нибудь, похожее на То Самое, и покажется из-за угла.

Внешний повод путешествовать тоже был. В новых городах я вела семинары и индивидуально работала с людьми трансовыми техниками, как психолог-шаман. Я шутила, что Бог нанял меня на работу.

А до Дома было уже совсем ничего, всего лишь семь лет.

Кажется, что чем дальше, тем больше мой внутренний травматик творил дела странные. Например, я неожиданно для самой себя попыталась оттяпать на свекровиной даче себе три грядки. Захватила освободившееся от выкопанного лука место и посадила там то, что она не выращивала, и тем способом, которым она не выращивала – пермакультурным. Так я хотела почувствовать это место на грядках «своим».

Свекровь умела выращивать всё, но я извернулась и нашла то, что она не сажала: листовой амарант, мангольд, кукурузу, подсолнухи, шелковицу, двухметровые бессмертники – гелихризумы, спаржевую фасоль. Я боялась, упаси боже, соревноваться с женщиной, умеющей выращивать всё. Мне просто нужен был кусок пространства; поэтому, если бы она посадила всё, кроме, например, слона, то мне пришлось бы сажать слона, и я бы его посадила.

Супруг наблюдал за нашими баталиями, усмехаясь.

И так было вполне себе мирно, пока не случился Взрыв.

Иногда я убегала в другие города пожить и поработать, а потом возвращалась обратно с очередной пневмонией. На расстоянии от моего «аквариума» у меня вылезала другая тема моего Сценария: жажда любви и грусть, что её нет; что у меня нет семьи и нет никакого близкого взрослого человека. Супруг, и даже его мать, по-прежнему подходили хотя бы на роль близких, потому что разумных, и они были взрослыми. Поэтому я возвращалась.

Убегать у меня получалось легко. Ведь желания мои, сказанные в отчаянии, сильно и громко, по-прежнему исполнялись. Как-то раз я «окаменела» после очередной склоки, и, когда внутренний процесс несварения реальности дошёл до «действий вовне», написала просительный пост в соцсети. «Примите нас с дочкою в гости, мы хорошие».

И приняли. Почти сразу, почти даром (я в то время не зарабатывала так много, чтобы позволить себе снять квартиру), и мы с дочкой полгода жили у моей бывшей клиентки, уехавшей на заработки.

Но всплыла тема Сценария. И я снова упала в «никто не любит», по причине отсутствия рядом Близкого Взрослого. Нет, добровольно я не возвращаюсь в чужие дома; я вернулась недобровольно, когда тело устроило мне психосоматическую истерику с плевритом и разрушением лёгких. Когда я вернулась, тело успокоилось; ведь рядом снова присутствовали Разумные Взрослые Люди.

И снова продолжалось «жили-были»…

Думая о будущем, я боялась себе представить только одно: что я умру прежде, чем успею развестись, и что никогда не уеду из этого города. Временами я подсчитывала заработок, планируя, на сколько хватит запасов, если снимать квартиру и если не смогу работать из-за какого-нибудь нового плеврита. И трусила уйти.

А потом случился Взрыв. Взрыв фальши.

Приехала ко мне прекрасная Зоя из Ставрополья. Не просто так приехала, а как к Якубовичу на Поле Чудес – с подарками. Она прочитала мои книги, она хотела меня видеть и познакомиться, у неё был даже запрос на работу со мной, и мёд, и семена льна, и вышитые нам с дочкой в дар сарафаны, и коса (не в дар, а до пояса). Чудесная Зоя! Она ехала со своего Ставрополья ко мне двое суток.

Я встретила её на свекровиной даче. Свекровь была в то время в своей квартире, приезжать на дачу не планировала, так что два этажа её загородного дома, как я считала, были в моём распоряжении. И я была уверена, что предупредила её о гостье (хотя, может быть, она не услышала, ведь мы с ней давно говорили друг с другом сквозь зубы и отвернувшись).

Два дня я отдыхала в обществе Зои. Мы разговаривали с ней так, как разговаривают духовные, добрые и уважающие друг друга люди. Это был словно глоток свежего воздуха, словно сообщение мне от пространства: смотри, как бывает! Тебя, оказывается, можно любить, к тебе можно приехать и болтать с тобою о возвышенном, словно ты и в самом деле нормальный человек, и не просто даже человек… а известный человек, писатель, автор всяких методик и техник, ведущая семинаров. Словно ты – вот это всё, разом, словно ты личность, и зовут тебя Афина, а не Катя – нерадивая неряха, которой место у порога на коврике.

Тут приехала свекровь, и Зоя срочно уехала к себе на Ставрополье, почувствовав атмосферу начинающегося взрыва.

Затем супруг предъявил мне претензию, почему я посмела привести гостью, не спросив разрешения матери. И у меня случилось что-то вроде катарсиса наоборот. То Самое, наконец и совершенно полностью подкравшись из-за угла, обрушило на меня ведро с помоями, навсегда сказав мне, кто я тут и где моё место.

После взрыва была ледяная пустыня молчания и два месяца моей депрессии. Каждый день я ждала, не предложит ли тот, кого я считала близким, возобновить наши отношения; не скажет ли он, что мне почудилось, показалось; не скажет ли, что хотел бы жить со мною вместе потому, что я – это я.

А когда мои три грядки были обратно экспроприированы, перепаханы и засажены тем, что надлежит сажать на приличной даче, я перестала ждать и уехала. Я написала своему отцу что-то вроде «больше не могу, забери». И он приехал, забрал нас с дочерью и наши два чемодана – один мой и один с её игрушками.

До Дома оставалось пять лет.

После Взрыва наступила Проверка.

Есть феномен такой – посттравматическое расстройство; когда война закончилась, не бомбят, не стреляют, а человека отчего-то «плющит» хуже, чем на войне. Либо, пока длилась война, человек не замечал, что ему плохо. Не замечать, что тебе плохо – это функция адреналина.

И кто работает с психосоматикой, тот знает, что причину этого «плохо» видно обычно не в настоящем моменте, а в том, что был год-два назад, изредка – полгода. Болеть начинает тогда, когда не только война закончилась, а уже и пролитая кровь покрылась травой и цветами под звездой по имени Солнце.

(И, отступая от темы: по той же самой причине нельзя утверждать, что, если сейчас вы радуетесь миру, то должны завтра пройти ваши болезни. Почему завтра? Подождите, хотя бы, год, лучше два. И не забывайте каждый день радоваться).

…И вот, я выпрыгнула из «аквариума».

У меня была тысяча дел. Механическая пружина внутри, туго заведённая, сплющенная, чтобы не чувствовать боли, чтобы не верить тайному спрятанному внутри «меня не любят»; чтобы оно не всплывало, не душило, не устраивало истерик прямо на поле боя, когда надо собраться и идти в безопасное место.

У меня была тысяча дел. Я приехала в Балахну к отцу и сразу стала искать квартиру для съёма; сразу записала ребёнка в кружки и секции; и продолжала работать, конечно. Внутри меня что-то, заведённое, бежало и не могло остановиться, пока не кончится завод.

Однажды я прошагала пару километров до ребёнкиного кружка, по обычной балахнинской октябрьской погоде –5, снежок в лицо, ветер; в удобных тёплых зимних сапогах. И упала с болью в ногах. Обморозила. Не могла ходить всего лишь два дня; но вот тут-то нужно было остановиться, реально остановиться. Лечь в больницу, понять, что это обострение. Перестать, наконец, бежать. Понять, что бежать некуда, и то, от чего я бегу – ненужность, ничейность, бездомность – догнало меня, обогнало и припёрло ножичком к тротуару.