Афанасий Мамедов – Пароход Бабелон (страница 41)

– Ничего не могу сказать. У нас в Самаре и музеев-то таких не было. А в Москве мне не до музеев было.

Комиссар подошел к другой картине с изображением Колизея.

Камень и песок, бесконечно долгое ожидание смерти. Единственная возможность сбежать исключена. Арена – каменно-песочная тюрьма, похожая на пепельницу. Арена залита холодным безучастным солнцем и горячей кровью. Точнее, не сама арена, а ее полукруг. Та сторона арены, возле которой восседают в ложе под полосатым тентом император с императрицей. Они смотрят на происходящее, как смотрят на песочные или водяные часы, они смотрят так, как если бы уже знали, что времени больше не осталось или оно вот-вот оборвется. Они смотрят так, как если бы больше не осталось имен, лопались глаза, трескались черепа, подсыхала дымящаяся кровь в луже солнца… Позвоночник перестает держать могучее тело мужчины, плененного войной, который сейчас целится трезубцем в тигра. Он метнет трезубец точно. Грустный тигр чувствует это и приближается к гладиатору. Тигр-тяжело-идет-по-песку-времени-и-не-испытывает-никаких-чувств. И не потому, что не может испытывать их в принципе. Два вертлявых шакала на полусогнутых крадут черные волосы растерзанной красавицы. Судя по всему, римлянки. Старуха в старом плаще, согбенная, похоже, еврейка, на свою беду выбравшая для поклонения распятого пророка, удивлена, что все еще жива. Она-ищет-конец-всему-и-пока-не-находит-его. Лев, гривастый, бездумный, роняет из пасти куски человеческой плоти, словно это плоть не человеческая, но поделка из воска, сотворенная руками, такими же, как-эта-оторванная-рука-лежащая-на-арене. Почему император так задумчив? Неужели ему не нравится львица, застывшая в прыжке? Как хороша, как красива летящая львица, как похожа она на жену императора. Мгновение, и львица приземлится, догонит женщину. Беги. Беги, женщина!.. Оставь-все-на-свете-и-беги. Даже-если-это-будет-движением-по-кругу – все-равно-беги. Ребенок с широко распахнутыми глазами, такими глазами, какие бывают в ужасном сне, когда невозможно его стряхнуть и приходится досмотреть до конца, ждет приближения еще одного тигра, такого же грустного и такого же неспешного.

В углу картины на все том же песке размашистая подпись автора. Глядя на нее, возникает чувство, будто этой подписью живописец спрашивал на языке Катулла и благовонных розовых лепестков, все ли верно он изобразил, можно ли считать заказ одобренным.

– Ну, а эта-то картина как сюда попала? Какое она имеет отношение к «Залу ветеранов всех войн»?

– Не знаю, наверное, какое-то отношение все-таки имеет, – пожала плечами Ольга Аркадьевна.

– Как арка к войне, – бросил Епифаний и сделал головой такое движение, будто он уже прошел под аркой и у него заболела шея.

– Я не понимаю, какую цель преследовал художник? Вылить из тюбиков потоки крови, навести на все человечество ужас?

– Иногда мы делаем что-то, не имея вначале цели, просто нам приятно делать это в силу того обстоятельства, что мы видим в нашем творении красоту, мы верим, что если делать все правильно и честно, в конце концов и цель придет, и будет она достигнута и одобрена свыше. Правда, при одном условии.

– Каком же именно?

– Если мы перестанем придавать содеянному нами чрезмерную важность.

Ольга Аркадьевна казалась ему необыкновенно хорошенькой, когда так умно рассуждала, он даже поймал себя на мысли, что, не будь знаком с ее мужем (или все-таки братом?), непременно бы влюбился в нее, несмотря на разницу лет.

– Я вас не совсем понимаю. – Комиссар отвлекся от происходившего на арене Колизея, перенацелил взгляд на большое батальное полотно и, возможно, сделал это не вовремя, поторопился, потому что она посмотрела на него как на человека, повернувшегося спиной к цезарю, к Вечному городу.

На еще одном батальном полотне у самой дороги, около брошенных окопов стоял перевязочный отряд и самоотверженно подбирал и перевязывал раненых. Рубленые головные раны были тяжелыми. Противник прекрасно владел саблей: уж он-то понимал, что раны в большинстве случаев смертельны.

Вот в пыли оскалившийся полковник поворачивает лошадь и взмахивает саблей над головами бегущих с поля боя солдат. Мало кто из них думает о сопротивлении, они уже смирились с тем, что обречены. (Это чувство смирения в бою было ему так же хорошо знакомо, как и чувство ненависти и звериной клокочущей злобы.) Добегут ли они до распадка у самой кромки леса?

На другой картине – оставленные в низине полки, скрытые от противника. Полусотня казаков летит в сторону врага. Распадаются цепи пехоты. Редкие шрапнели пущены не столько для поражения, сколько для того, чтобы дать знать другой колонне, которая должна взять врага с тыла, о своем местонахождении. Воодушевленный незначительным числом и редким огнем защищающихся враг наступает. Комиссару даже показалось, что он слышит цоканье пуль, пролетающих мимо него. Еще секунда, и все побегут без оглядки. «Ах как им сейчас нужен комиссар!» И тут же заметил в углу картины ординарца, склонившегося над умирающим офицером.

Епифаний вдруг вскочил с кресла, оттолкнулся от леопардовой шкуры с проплешинами, метнулся к картине, будто прежде ее не видел. Он тоже вперился взглядом в ординарца и офицера. Произнес с удивлением: «Мама-моя-матка!..» А потом внимательно посмотрел на Ефимыча и еще раз на офицера с картины. Спросил с участием на чистом русском:

– Вы намерены жить? Вы же не из тех, кто погибает прежде, чем в него выстрелят?

Комиссар не понял его вопроса, пожал плечами, почувствовав, каким невыносимо тяжелым становится воздух между ним и картиной, между ним и апостолом:

– Нет, в того офицера не стреляли, должно быть осколками покалечили, – сделал он предположение, показав на картину, и подумал: «Нет ничего мимолетнее выпавшего тебе сражения. Сражения, которое не запомнит даже история. Разве что останутся место и дата, и еще – число погибших, которое, вероятно, окажется сильно неточным. Но ведь на войне до большого сражения тоже надо еще дожить. А тот, кто дожил, участвовал в нем и остался в живых, будет ли он помнить это сражение или постарается забыть, ведь как жить в мире с миром, если помнить все сражения, из которых ты вышел живым? Как объяснить самому себе, почему именно ты выжил и для чего? Чтобы потом эти сражения жили в непрерывном и разнообразном времени, из которого тебя будут тянуть, выдергивать, выволакивать, как живого свидетеля, чтобы показывать детям, точно мартышку в зоопарке?»

Заметив, как внимательно комиссар смотрит на картину, Ольга Аркадьевна тоже подошла к ней и подаренным листиком закрыла ординарца с офицером:

– Так-то лучше будет. Ну что вы решили? Тут очень холодно…

– Погодите!.. – Комиссар подошел к шпаге, висевшей на стене между двумя окнами. И прежде чем снять ее со стены, представил себе рассвет в этой зале, мягкий свет от камина и его отблеск на паркете, одинокую свечу в чьей-то руке и неспокойные тени, перемещающиеся по стене в тот самый момент, когда влюбленные быстро проходят через залу, спеша покинуть ее незамеченными.

«Стоп!.. Тут бы поразмыслить, восстановить ход событий. Я ведь за этим сюда пришел. Дочь управляющего, кто она? Ей, наверное, около двадцати. Поздний ребенок или младшая дочь. Скорее первое. Выглядит и держится самым безупречным образом. В Белых столбах ее считают высокомерной и неприступной. В то же время она всеобщая любимица. С тех пор, как умерла ее мать, ни разу не покидала Белых столбов. С самого рождения замок был ее домом. Она примирилась с тем, что жизнь ее течет тихо, бесцветно и лишена особого смысла и неприятностей. Быть может, она испытывает какое-то неясное стремление к творчеству: немного занимается живописью, рисует акварели, немного играет на фортепиано и пишет стихи, похожие скорее на Гейне, чем на Мицкевича. В ее жизни до появления Войцеха не возникал ни один мужчина. Но вот полк Войцеха снимается с места, и любовь для этой девушки остается закрытой и неузнанной тайной. Тем не менее она редко жалуется и не считает, что Бог к ней жесток. Освободившись из плена, Войцех первым делом устремляется в замок. И вот она снова встречает его, и снова убеждается, что он, Войцех, – это указание судьбы. Чувства барышни в считаные часы вспыхивают с новой силой. Она воспринимает их как дар свыше, как награду за смирение. И тут под окнами появляются Игнашка с Кузьмой во всей своей красе, будь они трижды неладны, и все летит к чертям собачьим…»

Комиссар снял шпагу со стены.

Епифаний заметил не по-апостольски:

– Ничто так не согревает душу, как холодное оружие… Правда ведь?

Прямой однолезвийный клинок с одним широким долом. Общая длина – где-то шесть пядей с кувырком. По верху рукоятки пущена почерневшая серебряная нить. На эфесе клеймо месье Жакоба… дальше не разобрать, почернело сильнее серебра на рукоятке. Последние две цифры – 75. Насколько же она легче шашки и сабли. Если действовать стремительно – страшное оружие аристократа.

Ефимыч вспорол шпагой сонный воздух так, что тут же отдало в подстреленную руку, в плечо. Подошел к окну.

Ольга Аркадьевна начала перебирать тонкими пальцами свои длинные, вдвое сложенные бусы из черного оникса, будто была вдовою с большим стажем.