Афанасий Мамедов – Пароход Бабелон (страница 23)

Народ потоптался у двух накрытых дождем трупов и попритих. Все народное противление куда-то испарилось.

– Вечер утешил… Твой хлопец, Ваничкин? – поинтересовался эскадронный Кондратенко, показав на убитого красноармейца.

– Мой, Игнашка… Лучше б ему гвоздь ржавый в темечко, – пожелал трупу другой, исправленной, судьбы эскадронный Ваничкин.

– А второй?

– Кузьма. И он мой, стервяга, – почертыхался и к комиссару: – А тебе, Ефимыч, кердык скорый светит, потому как братеня зарубленного тобою Кузьмы у товарища Буденного в знаменосцах числится.

– Что с того?! – сверкнули яростью комиссаровы глаза, вздрогнула серьга в ухе.

– Накатают письмецо до него, и пропал ты, жидочек, будут тебя резать грубыми кусками, – сказал Ваничкин с приливом тихой радости и с деланым сочувствием похлопал Ефимыча по плечу.

Ефим резко плечо убрал.

Лицо Кондратенко перекосилось:

– Не стращай, а то прежде буденновского знаменосца отошлем за царские врата. – Он стряхнул капли дождя с переносицы. – Поляк-то где? В замке спрятался?

– Войцех наш? – Старуха-калечка настроила ухо, попробовала выпрямить горб перед начальством, но земля ее пригибала.

– Войцех так Войцех, мать вашу, мне все равно, – сообщил старухе Кондратенко.

– Шаня пусть расскажет. – Комиссар достал карманные часы, точно собирался всю эту историю по минутной стрелке разложить.

– Только чтобы ясно было и без порченого воздуха. Я такового терпеть не могу.

Но Шаня молчал.

Тогда комиссар начал с того, что точно знал.

– Шанькин телефонист, которого Войцех в замке запер…

– А его сюда за каким лешим пригнали?

– Связь была оборвана, Шанька послал налаживать. Мы его нашли, покамест вас тут ожидали. Так вот, он нам через запертую дверь сообщил, что в за́мке у пана управляющего Войцеха уже нет. И дочери пана управляющего, которая с отцом жила, тоже нет.

– Где же они, мать вашу?

– Телефонист мой говорит, бежали, – вдруг ожил Шаня. – Вдвоем.

– А чего ждем? – спросил с заминкой эскадронный Ваничкин.

– Ждем господина управляющего, чтобы все имеющиеся в за́мке двери отворил.

– А гранатой? – подал голос ординарец Матвейка.

– Сверху указание было: ясновельможного пана не обижать, – напомнил Ефимыч.

– С чужих слов слушаю, – разозлился Кондратенко, – ты мне, комиссар, все в кучу да в кучу.

– Правду дай ему, Ефимыч! – поддержал эскадронного Кондратенко эскадронный Ваничкин.

– Правду вон у той бабы проси, у нее правды знаешь сколько!..

– Она как будет? Тутошняя? Из за́мка?

– Вроде как…

– Точно, из за́мка… – подтвердил Матвейка. – Ее ж заместо барышни оприходовали. Телом понравилась – белая, большая и, как печка, теплая!

– Это я без тебя понял, что понравилась. Ты, Матвейка, ща молчи… мозги мне не пудри!

– Бабы-бабы… – бич божий… – отметился апостол.

С крыши сеновала, под которой прятались красноконники, покатилась струя воды и бухнулась мимо бочки, зато точно в бочку угодил кусок желоба.

За кустом между двух сосен возник Тихон, что-то показывавший комиссару руками. Ефимыч не шелохнулся, не двинулся, виду не подал.

Через некоторое время Тихону пришлось покинуть укрытие и, как ни в чем не бывало, подойти к эскадронным и комиссару.

Матвейка сразу прищурил глаза в сеточках морщин. Затаил всегдашнюю злобу на Тихона.

Тихон встал за комиссаром, всем своим видом показывая, что ничего такого не случилось и он никуда не торопится. Просто на сплетню прибежал. Потом, несмотря на проливной дождь, все-таки отошел от комиссара глянуть на Кузьму.

Постоял, посмотрел, присвистнул и головою качнул.

– Как есть до Адамова ребра! – сказал громко, чтобы все слышали, после чего со вкусом обкатал на языке что-то свое, кубанское, смешав эти слова с дождем.

– Ну шо ты там состружить с него ешо хош? – завелся Матвейка.

– И шо ты при такой малости ума все кобенишься?

– А шо, не ты, Тихон, Игнашке с Кузьмой заливал про голубя германского? – не успокаивался Матвейка.

– Може, и я, только кто ж думал, что черти эти на голубя пойдут охотиться.

– А как?!

– А во так! – и ладонью сверху о кулак хлопнул, и еще разок.

Тихон поискал взглядом голубятню и под пристальными взглядами пережидавших дождь пошел полюбопытствовать.

Голубятня была из кирпича, давно беленная, с облупившимися фальшколоннами по бокам арочной двери и с ажурным деревянным фонариком на крыше, из которого голуби и вылетали. Несмотря на хлябь и сгущающиеся сумерки, Тихон, единственный из всех, заметил в металлической двери голубятни зазубренные пулевые отверстия.

Вокруг трех длинных корытец-кормушек лежали разноцветные птичьи головы, крылья и тушки; лиловые внутренности и красные лапки были вмазаны в помет. Также в помет были вмазаны разноцветные ленточки.

Два южных окна разбиты, и в них сейчас хлестал дождь. Бочка с растворенным в воде пометом опрокинута. Набухшие фанерные вставки с северной и восточной сторон проломлены посередине. Отделение для голубиного молодняка рухнуло, как от бомбового удара.

Прилетные доски лежали косым крестом на полу.

За сеткой на полочках и жердочках, сжавшись, сидели уцелевшие птицы. И вид у них был такой, что им не только в небо больше не подняться, но и не выжить в ближайшие часы.

– Помрешь тут с вами, – сказал Тихон, когда комиссар незаметно подошел к нему.

– Ну и как тебе эти гули?

– Были кувыркучие да хлопучие. Во-первах, должо́н тебе сообщить, Ефимыч, что голубь сей как есть не германский, больно он простодушный, голубь сей. Во-вторах, бесчурно он дорогой. Вот, думаю, доче́ря управляющего и кинулась отцову птичку-то от Игнашки и Кузьмы спасать. А те на нее, а за нее наш лях с булавкой, ядрач хренов, а за них двоих, поперек Игнашки и Кузьмы, тёта встала… Дура круглая… Вот они ее, тёту эту, и под голу жопу… А третий, тот к собачьей свадьбе сдуру пристроился.

– Могло быть и так, – подвел черту комиссар, дабы избежать тех излишних натуралистических подробностей, на которые был способен его ординарец.

– Из винта еншо палили. Наши…

– Это я слышал. По «халлерчику» палили, а тот шанькиным телефонистом прикрывался.

– И не попали в него, Ефимыч, токмо с самогона дурного, в изобилии принятого. Шо им твой тефонист?.. С Шаньки-то хоть толк есть, табачком душу отогреет.

– А ты вообще-то чего сюда прибежал?

– А то и прибег, шоб с тобою вместе утечь, потому как ты тяперяча наштадиву нашему будешь поперек горла персона. Охоту на тебя объявит, сердцем чую. Распинать тя будет, царская держава, на таком вот кресте, – Тихон показал на «прилетные доски».

– Это за что ж? – обиделся комиссар.

– Да ты как дите мамино!.. За Кузьку, тобою зарезанного! Так шо тикаем немедля, комиссар, шоб худого боле не вышло. Схороню тебя на время, пересидишь-перетерпишь, а там развиднеется. Шо стоишь? Христорадить тебя, шо ли?

И пошел к северному проему. Доразрушил набухший фанерный лист двумя ударами ноги, отбросил щепу, оглянулся по сторонам и пролез в дыру. С той стороны голубятни никто их не увидит.

Комиссар потоптался на месте, взвесил сказанное ординарцем – и за ним.