Афанасий Мамедов – Пароход Бабелон (страница 16)

Лицо его, с сильным раздражением от бритья на коже – наверное, Керим брился два раза в день, – сделалось мрачным. Все-таки обиделся…

«К восточному человеку нужен восточный подход», – подумал Ефим и сказал:

– Красивое имя. Передай Месмеханум, что хлеб у нее в самом деле – необыкновенный. И чай. И скажи ей еще, что сама она тоже необыкновенная.

Заулыбался Керим, показал зубы кривые. Подошел к столу, не скрывая любопытства, облетел стол хозяйским взглядом, установив на углу два своих пальца-инспектора.

– Передам, ага. Обязательно передам. – И еще один облет стола, глиссада и долгий взгляд на пепельницу. – Почему э куришь так много?

Только сейчас заметив, что Ефим без парика, Керим, словно солидаризируясь с ним, снял кепку и провел рукою по своей обширной лысине. (Он, так же как Ефим, сразу же постарел.)

– Я всегда, когда пишу, много курю.

– Почему в темноте? – прицепился Керим. – Шейтана ждешь?

– А что, разве в темноте? – Ефим осмотрелся, будто с порога комнаты, в которую только вошел.

– Свет я тебе дал, ага.

«А я и не заметил, что какое-то время писал при свете луны и тусклой керосиновой лампы, из-за которой в глазах действительно могли шейтанчики завестись».

– В газеты пишешь, ага? – Керим близоруко глянул на карту, на Москву, в которую были воткнуты черные флажки. Он явно хотел сесть, ему тяжело было стоять, но в комнате был только один стул, и Ефим пока что не предлагал ему сесть.

– Скорее в журнал.

А что было еще сказать Ефиму? Что он пишет в стол? Что в обозримом будущем все это вряд ли напечатают?

– Если электричество так не хочешь, могу тебе еще одну лампу-керосинку принести. Я ее с детства сильно люблю. – Переложив палочку из одной руки в другую, Керим с каким-то звериным сладострастием почесал дымчатый якорь на предплечье, поросший, как водорослями, седыми колечками волос.

– Может, если ты ее так сильно любишь, не надо?

– Надо, ага. Керим – человек добрый. Все в нашей Крепости тебе так скажут… если я вдруг умру.

– Но ты же не собираешься умирать?

– Ай, ага, мне раньше надо было умирать, не сейчас. Ва-а-лл-ла!

– Что так?

Добрый человек не стал отвечать, забрал сковородку, пепельницу-шлемазальницу и прикрыл за собой дверь.

Ефим был уверен, что за дверью Керим сделал какое-то движение, похожее на то, какое делают провинциальные актеры, договариваясь с залом о чем-то условном.

Оставшись один, Ефим принялся заряжать самописку, то и дело взглядывая на карту, словно ожидая подсказки от нее.

Подсказок не было.

Карта на стене оставалась лишь картой на стене. Сколько ни втыкай в нее флажки, все напрасно.

Ефим начал ходить взад и вперед, останавливаться возле открытой балконной двери, смотреть на мерцавший в чернильной дали неба маяк и нашептывать что-то, как в бреду.

Только зацепился мыслью о «природный фитиль и затухающий огонек», только задумался о том, возможно ли эту тему развить в романе, как послышались шаги за дверью. У порога шаги стихли: однозначно Керим припал к замочной скважине.

«Что это – простое любопытство, или он вседневно ходит в контору докладывать о своих постояльцах? А может, не он, а тот толстяк во дворе?..»

– Уже принес?.. Так скоро? – сказал Ефим, когда в дверях наконец показались голова Керима все в той же примятой кепке и хвост промелькнувшего кота. – Про попугаев мне пришел петь?

– Так не говори да, ага?

Огромный серый зверюга вошел в комнату вслед за Керимом и возлег по-шахиншахски прямо посередине комнаты, зажмурившись от осознания собственного величия.

То, что бакинские кошки пока еще не в состоянии заполнить собою весь мир, – это вовсе не означает, что один из скромнейших, в меру подранных в уличных боях бакинских котов не может прямо сейчас заполнить собою одно из важнейших в мире мест.

Вероятно, так, ну или почти так он думал. «Ваше величество, – хотелось сказать ему, – счастье подано сверх обещанного! Прошу!»

– Лампу-аладдинку тебе принес, табрэтку тебе принес, чтобы стул в комнате стоял, а табрэтка на балконе.

– Вот как!..

Понятно было, что табуретку – бывший стул со спиленной спинкой – Керим принес для того, чтобы самому на ней сидеть, когда будет навещать Ефима. В конце концов, хозяин он этого дома или как?

– А пепельницу?.. Пепельницу забыл?

– !!! – Керим сделал такие глаза, словно предстал перед Аллахом. И вдруг низко поклонился…

Чихнув шумно, от всей души, сказал: «Ял-ла!..» и полез за носовым платком. Взмахнул им. И еще раз чихнул.

– Свет тебе такой сделаю, до Москвы дойдет. – Он запихнул платок назад в карман и постучал палочкой по полу.

– До Москвы мне не надо. Ставь свою лампу.

– Сюда?..

Ефим отодвинул в сторонку пишущую машинку:

– Сюда!..

В полумраке столько тишины не было, сколько ее оказалось в тот момент, когда Керим возжег свою любимицу.

– Что молчишь, Аладдин?

В ответ Керим достал из кармана брюк надорванную пачку папирос и еще какое-то яйцо размером с перепелиное, вылепленное из серебряной фольги. Он явно что-то решал про себя – складывал и вычитал. Скидывал и навьючивал вновь.

Кот-зверюга, почувствовал Керимово затруднение, поднялся, сделав гимнастический прогиб, потрусил к хозяину.

– Ганжа, может, хочешь курить, ага? – и Керим распотрошил яйцо, показал внутри него рыхлый коричневый комочек. Вдохнул аромат, задрал молитвенно голову к потолку, сказал: – Ба-ах[14] э, какой ганжа!..

Пока Ефим думал, как ему вежливо отказаться, чтобы в очередной раз не обидеть хозяина дома, папироса, с необыкновенной ловкостью забитая пальцами Керима, оказалась меж испачканных чернилами пальцев Ефима. Не заметил он и как Керим поднес ему горящую спичку: «Вот тебе и “природный фитиль”».

– Не пожалеешь, ага. Хороший найша-ганджа, по-вашему – план, – все вопросы снимает. А когда вопросы уходят, выше своего роста становишься, да.

– Ты ведь имеешь в виду не пятилетний план? – откашлялся Ефим и улыбнулся.

– Ай, ага, зачему все так точно сказать хочешь всегда? – Керим присел на табурет. Уставился на карту. Кот тоже уставился на нее.

– Как твоего кота зовут?

– Когда как. Как сегодня хочешь, так называй. Только Васька не называй. Он этого не любит.

– Ну это понятно. Какой из него Васька?..

Ефим подумал, что наверняка эта литографическая пара (будто из богато проиллюстрированного готического романа) ищет сейчас на карте Каспийское море, Апшеронский полуостров и город на его кончике, но нет, кот, зевнув по-человечески, вскоре запрыгнул на колени Ефима, устроившегося на кровати, а Керим многозначительно покачал головой: вероятно, география казалась ему знанием не просто лишним, но еще и во всех смыслах вредным. Потом он вновь коснулся взглядом письменного стола и, догадавшись, что карта и стол каким-то образом заодно в судьбе нового квартиранта, так же многозначительно и мрачно покачал головой.

Ефим только сейчас заметил, какие у него огромные уши.

– Ты сегодня будешь Израфил, – сказал Ефим коту. – Тебе должно понравиться это имя.

– Зачему Израфил? – поинтересовался Керим.

– Моя судьба теперь от Израфила зависит.

– Все судьбы от Израфила зависят. Моя тоже.

– Моя – в большей степени.

– Зачему так много пишешь, ага? – Он подцепил пальцами последнюю отпечатанную страницу. Сощурился.

– О жизни пишу своей.