Aelah – ДИКАЯ ОХОТА. ПОЛОТНО ДОРОГ (страница 98)

— Поцелуй меня.

И ведь когда-то давным-давно так уже было.

Вся Гильдия гуляла в Птичьем Городке на летней ярмарке, и до Келерийского Замка едва-едва долетала музыка, подхваченная теплым ветром, словно шелковая лента. Лишь в одной келье горел свет в столь поздний час — да слышался перезвон девичьего смеха.

До них никому дела не было. Они сбежали ото всех вдвоем, дождавшись, пока Рима и Шиска уйдут вместе со всеми смотреть скоморошьи пляски да есть сладкие яблоки в меду, а сами заперлись в своей келье, прихватив с кухни початый бутылек с чем-то крепким, горьким и дурманящим. Меред чувствовала себя так, словно тренировочной дубиной по голове огрели, но ей было плевать — они лежали на одной кровати, заливаясь смехом, и кожей она ощущала тепло разгоряченного девичьего тела, и ее руки щекотали мягкие кудри, и напротив были блестящие глаза и алые, влажно поблескивающие губы. Сейчас Атеа была нестерпимо хороша, и Меред так хотелось смотреть на нее, смотреть еще, и еще, и еще…

Атеа распустила ворот форменной рубахи, и Меред видела такую манящую ложбинку в ее вырезе, которую хотелось целовать — но это было слишком запретно. Меред никогда такого не делала, Меред не знала, как, и оставалось только любоваться ею, каждую секунду умирая от этой сладкой пытки.

Потом стало совсем нестерпимо — Атеа придвинулась совсем близко, и Меред ощущала жар ее дыхания на своих щеках. Все случилось неожиданно для нее самой: она прижала хрупкую девушку к постели, утопая в ее медовых глазах, нависая над ней, и выдохнула ей в губы:

— Поцелуй меня.

Глаза напротив были шалыми, а губы оказались мягкими и горячими. Атеа целовала жадно, и Меред не понимала, что происходит, не понимала, что делает, но все растворилось где-то за гранью реальности, а ей вдруг стало так горячо… Ее ладонь уже гладила под тканью рубахи плоский живот с твердым рельефом мышц, когда издалека послышались звонкие голоса — знакомые, а от того ненавистные. Меред метнулась в сторону, усаживаясь на свою кровать и утыкаясь взглядом в пол, чтоб птенцы, вошедшие в их келью, ничего не заподозрили. Щеки горели огнем, и весь вечер она ощущала на себе взгляд хищника — хищника с золотыми волосами, который беззаботно щебетал вместе с девчонками, подливал им меда в кубки и вел себя так, словно ничего и не произошло.

На следующий день она тоже вела себя так, словно того сладостного мига не было. И все последующие дни — так же. А потом все забылось, заплелось и поросло быльем, и сама Меред позабыла о том вечере, и уже и не знала, был ли он вовсе.

Сейчас внутри гулко и как-то отрывисто стучало сердце, и Меред ждала, каждой своей частичкой ждала — оплеухи или теплой руки, что уж там пошлет Богиня. Тонкие теплые пальцы коснулись ее щек, а затем мягкие губы невесомым касанием обожгли кожу. Атеа поцеловала ее в лоб.

Когда ощущение прикосновения исчезло, Меред дернулась, заморгав и не понимая. Атеа смотрела на нее — но совсем иначе, совсем не так, как смотрела на других. Птица впервые видела в этих глазах не насмешку — но мягкое тепло, ласковую тихую любовь, и — почти что — грусть.

— Ты… ты не хочешь? — вопрос прозвучал по-детски, но слова резали глотку так, словно Меред стекло глотала. Почему? Что не так, королевна? Чем я хуже их?.. Мысли вертелись в голове, словно мельничные лопасти в бурю, но ни одну из них девушка не озвучила, лишь жадно глядя на женщину, которую она любила всю жизнь. Атеа наклонилась к ней, и Меред вдруг ощутила, как Дар Хартанэ разгорается в груди маленьким солнышком.

— Меред, — мягко молвила Атеа, и все внутри затрепетало и сжалось, — Послушай. Ты слишком дорога мне, чтобы… чтобы вот так. Я люблю тебя.

Меред моргнула. Смысл слов Атеа доходил до нее, словно через толщу облаков, что не пропускали ни лучика света, и понять девушку она почему-то не могла.

— Если так… если любишь — почему нет? Почему?

Как ни старалась она, а горечь все же просочилась сквозь ее слова, и Меред опустила голову, по привычке отводя взгляд, как и всегда. Все те же теплые руки поймали ее подбородок и приподняли лицо, заставляя ее смотреть в глаза Атеа.

Она улыбалась. Не так, как всегда, без ехидства и насмешки, без вечного своего презрения к миру — просто улыбалась, и Меред ощутила, как щеки обжигают слезы. На нее сейчас невозможно было смотреть. Прекрасная моя. Светлая моя.

— Именно потому, что действительно люблю, — она выпрямилась, все так же глядя в глаза Меред, и девушке вдруг захотелось прижаться лбом к ее маленьким ступням, исцеловать их — каждый пальчик, каждую впадинку, каждый изгиб. Атеа мягко погладила ее по щеке, стирая слезинку с кожи, — Ты поймешь это однажды, Меред. То, что меж нами, и есть любовь. Настоящая, не знающая предательств и глупых нелепых ссор по пустякам, не знающая границ. Это ведь совсем не дружба — это любовь, которая может быть меж двумя родными до самого донышка людьми, — она отстранилась, светлая и золотистая, воздушная — будто весенний ветерок, и Меред ощутила, как волны боли опадают, затихают и наконец растворяются в безвременной пустоте, — Я не та, кто сможет разделить с тобой ложе. Я не та, кого ты назовешь своей нареченной. Зато мой дом — твой навеки, за тебя я встану горой, как и ты за меня. Я дала тебе всю свою любовь, которую только могла дать. Не проси меня о большем — большего и нет.

Меред смотрела на нее во все глаза, а Атеа медленно опускалась на колени перед ней, улыбаясь ей и находя ее ладони.

— А как же все… — она не сумела вымолвить то, что назойливым колоколом стучало в голове, но того и не потребовалось: Атеа мягко качнула головой.

— Плевала я на всех, Меред, если честно. Я не верю в сказочное «долго и счастливо». Долго и счастливо не бывает. Бывает коротко и хорошо, бывает как угодно — но только не так, как в балладах и песнях. Я верю в то, что нам с тобой дано великое счастье — знать друг друга до скончанья времен. Богиня вряд ли может одарить нас большим — но я бесконечно благодарна ей за этот дар, Меред. Бесконечно.

С каждым словом сердце Меред болезненно билось о грудную клетку — и с каждым словом оно затихало в этих ласковых и теплых руках. Она видела, как все вокруг становится светлее, легче, как с камней вокруг сходит серая их кожа, обнажая душу, мерцающую эльфийским стеклом. И все вдруг стало таким простым, и она вдруг осознала, что Атеа, ее сумасшедшая Атеа с ветром в дурной голове, права. Что она — вот такая, и иной быть не может, и иную она никогда бы не полюбила. И что обладать ею и любить ее — это совсем иные вещи.

И, покрывая кроткими поцелуями ее ладони, Меред наконец-то поняла, что действительно любит ее.

Потом было еще вино, которое вдруг оказалось сладким и приятным.

За тебя, любимая. Меред осушила бокал до дна, наслаждаясь летним вкусом, горечью полевых цветов и терпкостью налитой солнцем ежевики. В комнате пахло андарской степью и северными склонами, поросшими вереском и полынью, в комнате пахло ею, и она говорила, без конца говорила, вспоминая самые забавные и нелепые случаи в их жизни, и Меред смеялась, любуясь такими красивыми чертами бесконечно родного лица.

Потом Меред пела, на ходу заплетая слова, глядя ей прямо в глаза, и знала, что эта песня — о ней. Как и все песни, как и все стихи, как и все строки, коими были исписаны страницы ее ветхой тетради и страницы ее собственной души. Атеа смотрела, слушала так внимательно, а потом долго-долго молчала, хмуря тонкие брови — как и всегда.

Ты правда думаешь, что я нашла все, что искала?

Да.

Меред постаралась все запомнить — и точно знала: если однажды она решится переписать эти слова в блокнот, вспомнит все до единого. Просто знала — и все.

Ты снова ищешь дорожки-тропинки

К златым вратам своего королевства,

Босые ноги щекочут травинки,

Как в милом далеком детстве.

Ты — снова принцесса, я — шут-скоморох,

Которых свела колдунья-судьба…

Твой жемчуг рассыпался в мягкий мох,

На месте том появилась вода.

Ты пахнешь лотосом и васильками,

А я — полынью и дымом,

Но зато я буду всегда молодым,

И я знаю, о чем шепчутся камни.

Ты знаешь, что снится бессмертным лесам

На пересечье иных миров,

И воды миров тех — твоя кровь,

И волосы тянутся травами к небесам.

Она пела и пела, и ночь была длинной, и глаза Атеа были похожи на солнце, замершее в янтаре, и ее волосы напоминали вызолоченные солнцем пушистые облака на рассвете. А потом она рассказывала Меред о городах высоко в небе, устроившись у нее на плече, и Меред, как и раньше, неуверенно говорила ей, что она не права. Королевна-Лебедь жарко спорила, рассказывая ей о звездах, что на самом деле были огоньками в окошках, и что такие упрямые бараны, как Меред, не понимают этого. И Меред готова была согласиться с ней — ведь она и впрямь много не понимала до этой ночи.

Пусть будет так, любимая. Пусть будут на самом деле не звезды, а города. Может, ты и это видишь во сто крат лучше, чем я.

========== Глава 35. Вечное “сейчас” ==========

С ветвей серебристо-белой узорной куделью свисали схваченные морозом листья, больше похожие на диковинные драгоценности. Узорные края поблескивали на ярком солнце, все же выползшем из-за плотной завесы облаков, и теперь даже дышать стало легче — впервые за долгое время мир увидел ослепительный небесный диск, расцветивший снежный простор и прогнавший стылую серость к самым подножиям хмурых гор. Видать, ребятня в деревеньках радуется — вот уж раздолье, вот уж настоящая зимняя сказка. Небось, выпустили их наконец из теплых приземистых домишек, и теперь гомон детских голосов разносится над всеми поселениями окрест…