Aelah – ДИКАЯ ОХОТА. КОЛЕСО (страница 22)

А потом искорка взвилась вверх, так далеко и высоко, растаяла в сизой дымке. Сердце колотилось где-то у горла, и женщина старалась дышать глубоко и мерно, пытаясь вспомнить саму себя — да только больше не было ее самой, и не было больше ничего. Только звездное колесо и прорастающая прямо из сердца серебряным ростком пустота.

Огоньки знали гораздо больше, чем самые древние духи. Огоньки и были ими, самыми древними, самыми первыми. Их радость, их детская беспечность — вот она, та самая сила, то самое важное, самое светлое знание, что вынесли они из сердца Бессмертного. Растворяясь в нем и обретая собственное сердце, они навек освобождались от плоти, от оков, становясь чистым светом. Чистой радостью. Чистой Жизнью.

Мара точно знала, кем бы хотела вернуться в мир.

Деревья расступились, и в густой синеве сумрака появился огромный силуэт исполинского древа, в ветвях которого вспыхивали синие и золотые искры. Шелестела листва, духи пели в кронах, и из темноты выходили тонкие, туманные, легкие фигуры, а вокруг них звенели серебром огоньки, высвечивая лица и сердца древних духов Гарварны.

Мара поклонилась низко, до самой земли, закрыв глаза.

Ночь Сна настала.

========== Глава 9. Ночь Сна ==========

…Как по осени вода в озерах синяя-синяя становится, словно диковинный драгоценный камень из тех, что привозят купцы из-за Эйнарвисского моря — плывут по ручейкам лодочки-листья. Плывут, золоченые, задевают резными краешками камышовые заросли, путаются в водорослевых сетях. Птичьими криками и детским смехом провожаемые, уходят в стылую даль, и прозрачные паруса их наполнены холодными ветрами, и руки русалок под днищами лодок белы. А там, за туманными низинами, начинается их дом, и возвращаются они туда так легко и радостно — вовсе не по-осеннему. Всякое возвращение Домой наполнено сладостью и щемящим счастьем — и кому не знать это лучше, чем палым листьям?

Синие сполохи в ветвях тихонько звенели, словно стеклянные трубочки, в которых пел ветер. Россыпь холодных звезд в небе тоже пела — совсем иную песнь, и переплетение этих мелодий заполняло лес под темными сводами крон. За узорным кружевом плюща начиналась угольно-черная мгла, в которой один за другим таяли силуэты духов. Маре казалось, что под темной шершавой корой всякий раз, когда пустота принимала свое дитя в себя, пробегали синеватые молнии, от самых корней и до затерянных в вышине кончиков ветвей.

— Крас-с-с-сиво, правда?

Ведьма скосила глаза на кельди, сидящую подле и ждущую своей очереди. Та была задумчива и тиха, и в разноцветных глазах отражались звезды и время.

— Правда. Древняя, по Древу идет сила? Когда духи засыпают?

Кельди поморщилась:

— Какая я тебе древняя, ведьма? Так… молодо-зелено.

Словно в подтверждение ее слов, в чаще послышалась чья-то возня и свистящий смех, а затем на поляне появилась стайка резвящихся кельди. Самая юная пыталась догнать остальных, схватить хоть кого-нибудь, но духи выворачивались из рук сестры. Те, кого люди звали бесями, заплели в косы ниточки травы и гроздья шиповника, и синие блики плясали на круглых алых боках ягод в их волосах. Сидящая рядом с Марой кельди довольно усмехнулась, наблюдая за ними.

— Ишь, молодняк… А то все вон какие хмурые, будто не к Бессмертному до весны идем, а в Бездну на веки вечные!

Мара усмехнулась: из всех духов только кельди да болотные огоньки оставались легкими да радостными в нынешнюю Ночь Сна. Иль-вэане, отдельной группой сидящие неподалеку от Древа, почти не шевелились, глядя на крылатых духов, но ведьма каждой частичкой тела ощущала их неодобрение: мол, негоже так себя вести на пороге Бессмертного, перед старым и добрым Богом. Но кельди знали то, о чем древние иль-вэане не ведали. Богу угодна радость. Богу угоден смех. А страх и грусть — разве нужны они?

Кельди между тем продолжила:

— А что до твоего вопроса… Древо — это наш дом, Мара. И то, что ты видишь, означает только одно — в свой дом мы возвращаемся чистыми, изначальными. Темное сюда не проникнет. Ежели б немерт или еще какая дрянь попыталась проникнуть в Дом Бессмертного, ты бы увидела, как черно-алые искры замерцали бы под корой, и пустота не приняла бы того, кто отравлен. Он просто не сумеет войти. Не сумеет навредить изнутри.

— Поэтому они хотят запечатать Дом снаружи?

Кельди повела плечом:

— Да кто ж знает, что они там хотят… Просто так должно, вот и все. И чего горевать, коль так рано или поздно происходит? Мы все равно возвратимся сюда. Я верю в это, ведьма.

Мара не ответила, но в сердце теплой волной поднялась благодарность. Тишь вокруг, нарушаемая лишь голосами духов, искрилась и дрожала от вспышек силы и образов. Сотни образов, тревожных и беспокойных, и сотни тихих слов, мягких, верных, надежных. Духи утешали друг друга, отгоняли сомнения друг друга, оберегали тех, кто страшился нынешнего сна. Связь тысячи живых существ прошивала Мару раскаленной добела иглой — только боли не было. Лишь покой и бесконечное ощущение правильности и неразрывности этой крепкой единой нити.

Вот уже и все хеледы ушли к Бессмертному. Первыми всегда уходили духи воды — самые хрупкие и ощущающие холод зимы сильней других: сначала лиреаны, следом за ними — кримхейны, духи-лекари, а уж потом и хеледы.

Следующими шли в пустоту иль-вэане. Мара узнала меж туманных духов одну, осеннюю, острую и хрупкую — она поднялась первой и направилась к Древу. Звездный свет, казалось, пронизывал ее насквозь, и клубящийся над ее головой туман волос сиял подобно утренней дымке. Красивая, мелькнуло в голове у ведьмы. Иль-вэане пела тоской и печалью, звенела горечью — но не боялась.

Серебристый огонек опустился на плечо древней. Та медленно повернула голову к нему, и тут Мара впервые увидела улыбку иль-вэане — не оскал, не кривую ухмылку… Острые черты бесплотного лица, освещенного изнутри, будто смягчились, и в туманных глазах под прозрачными ресницами разлилось тепло. Уголок губ чуть приподнялся, и болотный огонек радостно зазвенел весенним колокольчиком, отвечая на ее улыбку. Искорка взвилась выше и легонько коснулась кончика острого носа иль-вэане, а затем умчалась к своим братьям и сестрам, а иль-вэане вдруг рассмеялась.

Мара замерла. Круговерть живых, ярких словно само солнышко образов, поглотила ее, закружила былинкой на весеннем ветру. Иль-вэане смеялась, а женщина видела маленьких детей, сияющих золотом и играющих с длинными цветными лентами, звонкие капели на краю зимы, первый полет несмышленого птенца… лепестки яблонь и вишен, устилающие тропинки, мягкий теплый закатный свет сквозь листву… звездопады в конце лета, медовый и пьянящий вкус сладких губ… чьи-то глаза, темные и лучистые, с искрами плавленого янтаря и золота на самом донышке, родные, виденные уже однажды, в какой-то из сотен жизней — в каждой ли? Жизнь. Мерцающая, вечная, настоящая Жизнь.

Древней отвечали. Духи отзывались, смеялись и улыбались своей сестре, и скоро радость заполонила весь мир. Или так казалось ведьме. В груди поднялось щекочущее ощущение, золотистое и солнечное, и скоро Мара сама смеялась вместе с ними, и огоньки в ветвях звучали серебряными колокольчиками, и сам ветер хохотал в голос. Ведьма знала — Бессмертный тоже сейчас смеется. Иначе быть не могло.

А иль-вэане затихла, сделала шаг вперед, чуть разведя тонкие руки, и шагнула в темноту, мягко то ли падая, то ли погружаясь в безоглядную пустоту. Призрачный контур развеялся, и по дереву вновь пробежали лазоревые цепочки-дорожки — будто венки на руках, незримые смертным. Мара склонила голову, прощаясь с болотным духом. Спасибо, древняя — славно мы с тобой говорили, многому ты меня научила. До встречи. Следом за сестрой, точно так же растворяясь под темным сводом, шли другие иль-вэане, и уходили они легко.

Мир изменился — в один миг. Задумчивая, печальная ночь озарилась мерцающим сиянием, наполнилась невесомостью и светлой легкостью, словно все обитатели Гарварнского леса разом отпустили все свои горести, и смех иль-вэане развеял их меж вековых деревьев. Мара с наслаждением вдохнула звенящий сладостью воздух — так давно она не ощущала этой беззаботности. Последнюю луну перед Ночью Сна в лесу все гудело напряжением и невыносимой тяжестью темных мыслей, которые пропитали все живое. И сейчас наконец-то впервые за столь долгое время морок рассыпался пылью. И так хорошо стало, так светло…

Кельди рядом с Марой улыбалась. Следом за иль-вэане всегда уходили агалати, а там уж и их черед будет — совсем немного осталось.

— А что там? — спросила Мара, глядя на лаз, увитый плющом.

— Там-то? Да ничего, — пожала плечом кельди.

А, ну да. Действительно. Глупые вопросы задаешь, ведьма.

— Ладно тебе ворчать на саму себя, — шутливо пожурила ее кельди, — Все спрашивают.

— Все? Кто все?

Кельди улыбнулась — да так, что Мара ощутила себя маленьким несмышленым ребенком, сидящим у ног старой мудрой женщины, видевшей еще начало времен.

— Все. Птицы да зверье. Деревья да камни. Все. А вообще, — кельди немного повременила, — А вообще сама узнаешь, ведьма. Я неверно тебе сказала. Просто там то, что и никакими словами не выразишь. Да и образами тоже.

Когда низкорослый, кутающийся в плащ из листьев дух из агалати скрылся в пустоте провала, кельди поднялась с земли.