Адриана Вайс – Злодейка поневоле. Хозяйка заброшенной крепости (страница 14)

— Что это было? — шепчу я, оборачиваясь к ним.

Они все так же молчаливы, но по их сосредоточенным лицам становится понятно, что и они не знают.

Инстинкт самосохранения вопит, что нужно разворачиваться и бежать. Но что-то другое, что-то глубоко внутри меня — то ли упрямство, то ли глупое сострадание — заставляет поступить иначе.

Там кому-то больно. Там кто-то в беде.

— Мы должны посмотреть, — бросаю я и, не дожидаясь их реакции, срываюсь с места, огибая холм.

Я выбегаю на небольшую поляну и резко торможу, не веря своим глазам.

Передо мной разворачивается ужасающая сцена. На земле, прижатый к ней огромной, обутой в меховой сапог ногой, скулит и извивается совсем маленький волчонок. А над ним, с занесенным в руке широким охотничьим ножом, стоит мужчина.

Но какой мужчина!

Огромный, широкоплечий, он кажется настоящим диким медведем, вставшим на задние лапы. Длинные рыжевато-каштановые волосы перехвачены на лбу кожаным ремешком а глаза — яркие, хищные, цвета старого янтаря.

Он одет в кожаные штаны и жилет из грубой шкуры, накинутый на голое тело. Его руки, покрыты шрамами — это руки человека, который всю жизнь боролся с лесом и его обитателями.

Но мой взгляд прикован не к этому человеку. А к волчонку.

Он совсем маленький, больше похож на щенка с мягкой, серой шерсткой и нелепыми большими лапами.

Он не рычит, не пытается укусить. Волчонок просто дрожит всем телом и скулит — тонко, жалобно, как испуганный ребенок.

Его черные, блестящие глаза полны такого вселенского ужаса, что у меня сжимается сердце. Это не просто страх животного. В этом взгляде есть что-то еще — осмысленное, почти человеческое отчаяние.

Волчонок смотрит прямо на меня, и в его взгляде я читаю безмолвную мольбу. Он все понимает. И он не хочет умирать.

Мышцы на руке охотника напрягаются. Нож, сверкнув на солнце, опускается.

— СТОЙТЕ! — кричу я, сама не ожидая от себя такой силы голоса.

Он замирает, его рука останавливается в сантиметре от шеи волчонка.

Мужчина медленно, очень медленно поворачивает голову в мою сторону. Его янтарные глаза сужаются, в них вспыхивает холодное раздражение.

— Не трогайте его! — выдыхаю я, делая шаг вперед. — Отпустите! Пожалуйста!

Он смотрит на меня так, будто я — особенно назойливое насекомое, которое жужжит под ухом.

— А ты еще кто такая? — его голос — низкий, рокочущий, как камнепад в горах. — Проваливай, аристократка, откуда пришла. Это не твое дело.

— Как это не мое?! Вы же убьете его!

— И что? — он презрительно сплевывает на землю. — Этот щенок украл у нас из коптильни окорок. Он украл нашу еду. Теперь он сам станет едой. Все честно.

С этими словами он снова заносит нож, и в его ледяных глазах нет ни капли сомнения.

Глава 13

Я смотрю в ледяные глаза охотника и понимаю — уговоры здесь бесполезны. У него своя, первобытная логика. Своя суровая справедливость. Око за око. Жизнь за еду.

Для него это просто баланс, справедливый обмен.

Вот только, я не могу этого принять.

Я снова смотрю на волчонка, и мое сердце сжимается от невыносимой жалости.

Он скулит, и этот тихий, жалобный звук отдается не только в ушах, но и где-то глубоко в голове, как едва слышный шепот: «Помоги…»

В тот самый миг, когда рука охотника с ножом начинает опускаться к горлу волчонка, я срываюсь с места.

Весь страх, вся усталость, вся боль — все это сгорает в одном безумном, решительном порыве.

Я бросаюсь на него, целясь не в него самого, а в его руку с ножом, вкладывая в этот неуклюжий толчок все свое тело, всю свою волю.

Он замечает мое движение в последний момент.

Удивление на его лице сменяется яростью, он пытается отшатнуться, и этого короткого замешательства хватает. Волчонок, извернувшись с невероятной силой, впивается зубами в его ногу.

Охотник рычит от боли и рефлекторно отдергивает ногу. Этого мгновения свободы достаточно. Серый комочек пулей срывается с места и исчезает в густом подлеске.

Спасен!

На секунду я чувствую пьянящий восторг победы.

Но он тут же сменяется ледяным ужасом, когда разъяренный охотник поворачивается ко мне.

Я не успеваю даже отступить. Его огромная ручища, как лапа медведя, толкает меня в грудь. Я лечу на землю, больно ударяясь затылком.

Мир на мгновение гаснет.

А когда я прихожу в себя, он уже нависает надо мной. Его тяжелая, мозолистая ладонь ложится мне на горло и начинает медленно сжиматься.

Воздух исчезает.

Перед глазами плывут черные точки. Я чувствую запах кожи и его животной, первобытной ярости.

Я в панике царапаю его руку, но это все равно, что пытаться поцарапать камень.

— Какого дьявола ты творишь, баба?! — рычит он мне в лицо. — Кто ты такая, чтобы лезть в мои дела?! Из-за тебя я упустил его! Кто теперь ответит за нашу еду?!

— Нельзя… — хриплю я, хватая ртом воздух. — Нельзя… так просто лишать жизни живое существо…

Он молчит, его глаза сужаются, а ярость закипает с новой силой.

— Если… дело только… в еде… — я судорожно хватаю ртом воздух. — Я… я компенсирую! Я заплачу за этих ваших кроликов!

Я выпаливаю это и тут же мысленно прикусываю язык.

Господи, Алена, какая же ты идиотка!

Компенсировать? Чем? У меня нет ни гроша за душой! Я сама здесь на птичьих правах!

Охотник на мгновение замирает, озадаченный моим странным словом, и его хватка чуть ослабевает. Он смотрит на меня, как на сумасшедшую.

А я лежу под ним, задыхаясь от боли и от собственной, только что совершенной глупости.

Моя абсурдная фраза повисает в воздухе. Я жду, что он сейчас разозлится еще больше, но вместо этого охотник вдруг запрокидывает голову и смеется. Громко, гортанно, без капли веселья.

Это смех человека, который услышал самую большую глупость в своей жизни.

Он наклоняется ниже, и его мужественное лицо оказывается в паре дюймов от моего. Я чувствую запах дыма, сосновой хвои и чего-то дикого, мускусного. Его глаза, холодные, как лед, изучают меня с хищным, почти научным любопытством.

— Компенсировать… — повторяет он мое слово, будто пробуя его на вкус. — Мы, охотники, каждый день лишаем жизни живых существ, пташка. Оленей, кабанов, кроликов. Потому что если мы не будем этого делать, мы умрем с голоду. Таков закон этого мира.

Его взгляд становится жестче.

— А вы, аристократы, этого не понимаете. Вы думаете, что все можно купить. Что за пару золотых можно возместить любую потерю. Но здесь, в этой дыре, твои деньги не стоят ничего. Они не накормят моих людей.

Его свободная рука медленно, почти лениво, ложится на мое бедро и начинает ползти вверх. Я вздрагиваю, и по телу снова пробегает волна липкого ужаса.

— А вот ты… — шепчет он, и его пальцы хозяйски сжимают мою ногу. — Ты — совсем другое дело. Безумная, дерзкая… Ты стоишь гораздо больше, чем этот волк и украденный им кролик.

Паника снова поднимает свою уродливую голову, но сквозь нее пробивается странная, нелогичная мысль.

Этот человек, в отличие от вчерашних мужланов у ворот, не собирается меня насиловать. В его прикосновении нет похоти. Есть оценка. Власть. Он не смотрит на меня, как на куклу для удовлетворения своих потребностей. Он смотрит на меня, как на диковинного, непокорного зверя, которого он только что поймал и теперь решает, что с ним делать.