Адриана Трижиани – Вид с озера Комо (страница 56)
— И деспотичный отец, — добавляет Мауро. — Мой дедушка.
— Это уж точно. Мой отец был очень жестким, муштровал нас, как в армии. И был совсем не рад, когда я сошлась с американцем Луиджи Каподимонте.
— Мама, скажи как есть. Он просто ненавидел твоего поклонника.
— Если бы Луиджи остался жив, я наверняка переубедила бы отца. Луиджи был добрым и веселым. Но папа не желал, чтобы его дочери вступали в отношения без одобрения отца. В те времена было принято, что родители выбирают спутника жизни. Пятьдесят лет назад ухаживания допускались только с их позволения, хотя старые устои вовсю шатались. Мы это уже чувствовали, но вот родители нет.
— Как же тогда у вас вышло? — спрашивает Фарра. — Как вы общались?
— Сперва я думала, что Луиджи из местных, но в разговоре оказалось, что итальянский у него так себе, а потом он признался, что американец. И все-таки общаться было очень приятно. Тем летом мы полюбили друг друга и собирались пожениться. Он обещал остаться в Италии, потому что иначе мы не могли быть вместе.
Я не верю своим ушам.
— Значит, планировалась свадьба?
— Ну да. Только родителям я не говорила. А уже после гибели Луиджи узнала, что беременна, — продолжает свой рассказ Клаудия, накрывая руку Мауро своей. — Новость утешила меня в горе, хоть я и не знала, как мы будем жить дальше. Но из грустной истории вышла счастливая. Я родила сына, а через два года вышла замуж за Альберто Лафортеццу. Альберто усыновил Мауро и любил его, как собственного ребенка.
— Он ни разу не дал мне почувствовать, что я неродной. Но и правду от меня не скрывали. Перед сном мама рассказывала мне про Луиджи. Их история казалась мне сказкой. Старой легендой с вымышленными героями.
— Как замечательно, что семья Альберто приняла вас, — говорит Фарра, глядя на меня.
— Еще как! Альберто был замечательным. У нас родилось еще трое детей, он преуспел в работе. Стал владельцем нескольких карьеров. Прошу прощения, что мы нагнали на вас печаль, — добавляет Клаудия, замечая, как изменилось настроение собравшихся за столом, в особенности мое, и машет рукой. — Все это было так давно.
— Тут немудрено расстроиться. — Фарра промокает глаза платком. — Это трагедия, когда матери или отцу выпадает судьба не знать своего ребенка.
— Отец не хотел рассказывать мне о смерти Луиджи, — вздыхает Клаудия.
— Тяжело сообщать такие новости, даже не знаю, как он справился, — подает голос Анджело.
— Папа говорил, что собирался соврать. Сказать, что Луиджи уехал обратно в Америку, чтобы я так не горевала. Хорошо, что он все-таки сказал правду. Так я могла поднимать глаза к небу и молиться своему ангелу.
— Господи… — вырывается у меня возглас, вовсе не похожий на молитву. Все взгляды тут же устремляются на меня. — В смысле, ну ничего себе. Бывает же такое.
— А вот бывает, — говорит Клаудия. — Мауро с самого начала получил себе ангела-хранителя.
— Прошу прощения. — Я встаю из-за стола, но еле держусь на ногах. Отодвигаемый стул скрипит по плитке, как ржавый нож по камню.
Клаудия объясняет мне, где туалет. Зайдя в дом, я несусь со всех ног и тут же запираю за собой дверь. Где-то в шкафчике должен быть бумажный пакет. Я обнаруживаю его под раковиной, небольшой пакетик с ватными шариками. Приходится вывалить их на тумбочку. Я дышу в пакет, вдох-выдох, вдох-выдох, пока сердце не начинает биться спокойнее. Убираю вату внутрь и кладу все на место. Затем мою руки и умываюсь. А когда выхожу, обнаруживаю за дверью Анджело.
— Что с тобой?
Я бросаюсь ему на грудь.
— Извини. Я плохо переношу грустные истории, — говорю я и отстраняюсь.
— Может, посидишь пару минут в доме? — предлагает он. — Тут прохладнее.
— Нет, все в порядке.
Я прорвусь через этот ад, как настоящая американка.
— Как вы себя чувствуете? — спрашивает Клаудия, когда мы возвращаемся за стол.
—
— Попробовав сало в первый раз, я тоже вся вспотела, — делится Фарра. — Оно такое жирное. Но и такое вкусное, что невозможно остановиться!
Анджело смотрит на меня с тревогой.
— Давайте тогда есть понемногу. В деревне
— Ваш паштет бедняка слишком богат жирами на мой американский вкус.
Фарра предлагает выпить за хозяйку. Мы все поднимаем бокалы за Клаудию. Рука у меня такая потная и скользкая, что я не могу удержать бокал. Он падает и разбивается вдребезги.
— Простите ради бога. Не знаю, что со мной сегодня такое.
— Не переживайте, синьорина, — утешает меня Клаудия.
— Хорошие застолья без разбитых бокалов не обходятся, — утешает Мауро.
— Я уберу, — говорит Анджело и идет за метлой. — Это на счастье, Джузеппина. — И он сметает осколки в совок.
Точно ли на счастье?
Доктор Скотт внимательно слушает в Зуме мой рассказ об открывшихся за обедом новых подробностях биографии дяди Луи. На мое счастье, у «Тирами» есть услуга экстренной помощи, когда пациента в кризисной ситуации соединяют с психотерапевтом в короткие сроки.
Выслушав меня, доктор Скотт спрашивает:
— Мисс Би, как вас вообще касаются события, произошедшие с вашим дядей пятьдесят лет назад?
— Мы ведь семья. Мы заботимся друг о друге. И тут выясняется, что у меня есть кузен, о котором я не знала, а у моей мамы племянник. И я одна из всей американской родни знаю о Мауро.
— Вы сказали, что боитесь сделать больно вдове покойного дяди.
— Я не знаю точно, ранит ли ее это. Мауро родился еще до знакомства тети Лил с дядей. Но есть риск разбередить старые раны.
— Значит, вы переживаете, как она отреагирует, если узнает правду.
— Разумеется. Она мечтала о детях и не смогла их завести.
— Почему же вы вообще считаете, что обязаны вернуть кузена в лоно семьи?
Готова спорить, доктор Скотт ни разу не итальянец. Он начинает меня бесить. То ли он вообще не въезжает, то ли я как-то не так объясняю положение дел у нас в семье. Он ведь должен был прочесть записи своих коллег обо мне. Семья для итальянцев — центр вселенной, хоть она и может быть горячей, как ядро солнца, или ядовитой, как отрава, спрятанная в тефтельку. В семье наша жизнь, наша правда — и правда принадлежит всей семье. Я много месяцев пыталась выработать стратегию принятия своей родни со всеми их недостатками, обдумывая при этом и собственные цели и мечты. А этот специалист будто считает, что одно исключает другое.
— Послушайте, доктор Скотт. Правда в этой ситуации очень важна. Случайностей не бывает. Я приехала в Италию, чтобы разобраться, почему я такая, какая есть. Мой кузен Мауро теперь часть моей жизни. Член моей семьи. Итальянцы не оставляют родственников стоять на улице. Их приглашают в дом и выделяют для них место.
Чтобы определиться, как это сделать, может потребоваться отдельная сессия психотерапии. Смоки спит у меня на коленях, а я рассматриваю фотографии Клаудии и Луи в молодости. Звучит безумно, но в голову лезет мысль, что Клаудия и Лил могли бы подружиться, — впрочем, не знаю, хочу ли я вываливать на тетю все это. Может, доктор Скотт в чем-то и прав. Какой толк теперь в раскрытии старой истории? Не мне такое рассказывать. Это должен был сделать дядя Луи, но он и сам ничего не знал. Считается ли тайна тайной, если о ней не ведал даже тот, кого она касалась?
Мауро и его мать живут спокойно, веря в свою версию событий. Но она лишь вымысел отца-защитника, отчаянно боявшегося, что дочь не перенесет правды, или же, что еще хуже, прямая ложь отца-тирана, считавшего, что какой-то американец не ровня его дочери.
И я решаю написать Конору.
ДЖЕСС: У дяди Луи остался сын.
КОНОР: Двойная жизнь?
ДЖЕСС: Дядя не знал.
КОНОР. Вот это поворот!
ДЖЕСС: Его сын — Мауро.
КОНОР: Да ну?!
ДЖЕСС: Я увидела дядино фото на столе Мауро. У меня есть похожие фотографии тех времен.
КОНОР: Даже не верится.
ДЖЕСС: Может ли Гульо что-то знать? Они с дядей Луи старые знакомые.
Знай дядя Луи, что Клаудия беременна, он бы на ней женился. Насчет такого у него были твердые принципы. И я не думаю, что маме было известно о Мауро, потому что иначе это стало бы еще одним поводом попрекать его и высылать на Остров. Я была свидетельницей нескольких жарких ссор, когда мама припоминала брату все плохое, что он сделал в жизни, и хотя иной раз всплывали интересные факты, о незаконнорожденном сыне, зачатом в Италии с дочерью каменотеса, речи не было.
Накинув джинсовую куртку, я иду вниз. Мне нужно все обдумать. Когда я уже закрываю за собой калитку, в дверях квартиры синьоры Страццы появляется Анджело.
— Джузеппина! Ты как?
— Гораздо лучше, спасибо. Я думала, ты вернулся в Милан.