Адриана Трижиани – Вид с озера Комо (страница 2)

— На тебя не похоже.

— По-моему, похоже.

— Я б на твоем месте переделал, — морщится дядя Луи.

— Поздно, я уже отправила.

— И сколько стоит эта твоя терапия?

— Примерно как абонемент в спортзал.

— М-да. Обдираловка какая-то. Зачем психотерапевт, когда есть я? Да я почти как священник. Такого старика уже никаким откровением не удивить.

— Есть вещи, о которых не расскажешь даже тебе.

— Но как же нежная женская сторона моей личности?

— Совсем не смешно.

У дяди Луи звонит телефон, и он включает громкую связь.

— Здорово, Гульо!

— У меня тут черный гранит завалялся, нужен?

Голос глухой, будто звонят из какой-то далекой страны.

— Как раз пол укладываю в Баскинг-Ридж. А много?

— Шесть плит десять на шесть. Там фойе? Небольшое?

Дядя смотрит на меня. Я подтверждаю кивком, что материал пригодится.

— Что до цены, Гульо, даже не думай меня дурить. Не до этого сейчас.

— Шли адрес и жди доставку!

На этом Гульо — Роландо Гульотти — отключается. Он сотрудничает с дядей Луи уже целую вечность, так что в его «крысиной стае» мог бы считаться Джои Бишопом[6]. Всегда вот так вдруг всплывает, решает вопросы и испаряется до тех пор, пока снова не понадобится или пока что-то не понадобится ему самому.

Опускаю глаза на экран своего телефона.

— Как ему удается звонить в самый нужный момент? Мистика какая-то.

— Вовсе нет. Деловое чутье. Создай заметку.

Я открываю заметки на телефоне и жду указаний.

— Ремонт у Альдо и Рены Ловизоне. Подвезут гранит. Договориться с клиентами, — диктует дядя Луи, сворачивая с Шестнадцатой авеню направо на Мейн-стрит, в деловой район. Сбросив скорость, дядя инспектирует здания по обеим сторонам. — Итало-американская Ривьера возрождается!

Он одобрительно присвистывает при виде нового многоквартирного дома рядом с бывшим складом, перестроенным в комплекс для аренды. По соседству стоят рестораны, винный магазин, радиостанция и жилые дома главной улицы. Дядя тормозит у заброшенной пожарной части и прищуривается, выглянув в окно.

— Тут скоро будет новый барбекю-ресторан «Пожар». Меткое название. Называть всегда надо с умом.

Это точно. К 2004 году, когда мне было тринадцать, наш Южный Белмар в Нью-Джерси выродился до жалкого захолустного пит-стопа между Белмаром и Спринг-Лейком. Из симпатичного поселения работяг он превратился в зону выгула тусовщиков. Земля обесценилась. Было решено, что единственный способ спасти город — начать с чистого листа. Взять новое название.

Жители сошлись во мнении, что чем скорее Южный Белмар останется в прошлом, тем лучше. Этот приозерный уголок у самого океана был заселен около ста лет назад ирландскими, голландско-немецкими и итальянскими иммигрантами, и три поколения спустя их потомки так и живут здесь. Местные итальянцы запустили кампанию по переименованию Южного Белмара в Лейк-Комо. Ирландцы и голландцы с немцами сперва заартачились и не хотели называть город в честь озера, но итальянцы напирали на то, что в слове «Комо» трудно сделать ошибку. Хороший довод. Тем более что альтернативы — Фюрстенфельдбрук и Лейк-Ноббер — никому особо и не нравились.

Дядя Луи возглавил агитацию и добился того, что вариант «Лейк-Комо» выиграл с перевесом аж в 167 голосов! Так Южный Белмар и исчез из Нью-Джерси. Новое название оказалось счастливым. Звучное имя привлекает красоту, будто круг золотого света на оперной сцене, в который выходит контральто.

Кому, как не мне, знать о важности имен, я из-за своего всю жизнь страдаю. Родители, решив с рождения окутать дочь семейной историей и духом Тосканы в мамином представлении, нарекли меня Джузеппиной Каподимонте-Бараттой. Брат не мог это выговорить и для краткости прозвал меня Джесс. Так и прилипло: кроме матери с ее принципиальностью все называют меня Джесс.

Машина неспешно катится по дороге и пристраивается в хвост пробки на Лейк-роуд.

— Неудачно мы попали, — ворчит дядя Луи.

— Да, как раз детей подвозят.

К крыльцу здания идет стайка девчонок в темно-синих джемперах. Как такое возможно, что ученицы школы Святой Розы носят ту же форму, что и я двадцать пять лет назад? Пока мы стоим в пробке, я снова открываю заметки. Все как просила доктор Шэрон. Пытаюсь излить чувства в слова, вспомнив, как когда-то ждала маму.

Это был один из тех октябрьских деньков, которые по духоте не уступают августовской парилке с ее высокой влажностью. Я вся взмокла, пока лавировала между машинами, так и пышущими жаром. Мамы не выключали двигатели, чтобы ожидать детей в комфорте кондиционированных салонов, и пробивали в озоновом слое над Нью-Джерси незатягивающуюся дыру. Не зря мы всей школой читали молитвы Розария в День Земли. Жить-то хотелось.

Я забралась в мамин «плимут». Сиденья минивэна были обтянуты полиэтиленом, и ноги отчаянно липли к нему. На дворе стоял 2000 год, мне было девять. Школьный джемпер с чужого плеча, лоферы, заказанные по каталогу… Моей сестре Конни уже стукнуло одиннадцать. Она ходила в такой же форме, только на размер больше. Конни была пристегнута на заднем сиденье за маминой спиной. Раньше сзади всегда сидела я, пока Конни не узнала, что пассажир рядом с водителем при аварии имеет больше всех шансов погибнуть первым, и не назначила место спереди моим.

Одноклассницы сняли форменные кардиганы и завязали рукава вокруг пояса, с такими «фартучками» они смотрелись как стайка лазурных птичек. От жары девчонки даже спустили белые гольфы от колен к лодыжкам, скатав их в плотные валики. Эта новомодная фишка как раз дошла до школы Святой Розы, и те, кто так не делал, умирали для общества мучительной смертью. Я не хотела спускать гольфы, пока мне не разрешат брить ноги.

— Мам, когда я уже смогу побрить ноги?

— Еще не скоро, — встряла Конни, — мне вот зеленый свет дали совсем недавно.

— Я не тебя спрашивала, а маму!

Если еще на три года оставить волоски нетронутыми, бриться придется дважды в день, как нашему кузену Бородачу Баратте, у которого полноценная борода уже к обеду отрастает.

— Посмотрим, Джузеппина.

— Джесс! — окликнула меня с тротуара Лиза Наталицио, улыбаясь во весь рот. Ее толстые соломенные косы распушились от влажности. Батончик «Баттерфингер» в поднятой руке напоминал указку сестры Джин, что вела музыку. — Не забудь пачку от молока!

— Мам, завтра надо принести упаковку от молока. Мы с Лизой сделаем из нее почтовый ящик для сбора открыток Папе Римскому. С пожеланиями выздоровления.

— Ох уж эти монахини. Вечно что-то затевают. Ну ладно, промою и просушу пачку вечером. Хорошо, что у вашего брата как раз скачок роста и молоко он так и хлещет. Пристегнись.

Мама приехала с занятия по зумбе и была в спортивном комбинезоне из спандекса. Оборка вокруг пояса делала ее похожей на ириску в ярко-розовом фантике. В усыпанном веснушками декольте прятался золотой крестик на тонкой цепочке. Мама чмокнула меня в щеку и открыла ланчбокс, который я держала на коленях:

— Умничка, все съела!

— Это Бобби Биланча стащил.

— Ты пожаловалась сестре Терезе?

— Ябед никто не любит, — напомнила я маме. — У Лизы Бобби тоже еду таскает, и она сдалась. Ее мать теперь кладет вторую упаковку сладких кексиков на случай, если он захочет поживиться.

— Я не собираюсь кормить весь четвертый класс.

С третьей попытки мама зажгла сигарету «Вирджиния Слимс» и высунула руку с ней в окно — в попытке уберечь нас от пассивного курения и рака.

— Как только доедем, я звоню в школу, — устало выдохнула она. — Джузеппина, нужно давать ему отпор.

— Я не могу, мам.

— Почему это?

Конни ответила за меня:

— Потому что все девочки класса и все монахини школы обожают Бобби Биланчу. Он и Джесс тоже нравится. Правда, Джесс?

— Мы можем взять мороженое по дороге?

Почему от упоминания Бобби в животе так и заурчало?

— Дома есть лазанья.

— Это слишком долго, я так в обморок упаду, — сказала я и облокотилась на дверь, подложив под щеку руку.

Вскоре на заднее сиденье забрался мой четырнадцатилетний брат Джо и захлопнул за собой дверь. Его баскетбольная форма была отглажена, темные волосы аккуратно расчесаны на пробор. Рюкзак, который Джо поставил рядом с собой, выглядел совершенно новым, как в тот день, когда мама купила его в «Таргете».

— Как ты сегодня, Джо? — участливо спросила мама.

— Ничего. Забросишь меня на стадион?