Адриан Нортвейл – Искусство совпадения. Как находить людей, с которыми хочется жить (страница 5)
Витрина эта была не только внешней. Человек начинал смотреть на себя глазами предполагаемого покупателя. Как я выгляжу? Что во мне можно назвать привлекательным? Что лучше спрятать? Стоит ли писать о разводе сразу? Упомянуть ли детей? Сказать ли правду о возрасте? Поставить ли фотографию, где я моложе? Слова «покупатель» и «товар» кажутся грубыми, но они передают ощущение многих, кто вступал в организованное знакомство. Их не продавали буквально, однако им приходилось думать о себе как о предложении.
И всё же в этом предложении оставалась человеческая гордость. Люди сопротивлялись тому, чтобы стать анкетой. Они добавляли шутку, странную подробность, любимую книгу, ненужное на первый взгляд уточнение о прогулках по воскресеньям или нелюбви к шумным компаниям. Иногда именно такие мелочи спасали текст от мёртвого каталога. В них человек говорил: я не только возраст и семейное положение. Я ещё и тот, кто пьёт чай слишком крепким, боится скучных разговоров, хранит старые пластинки, любит море зимой, не умеет притворяться весёлым после тяжёлого дня.
Коммерческий посредник, как ни странно, мог давать место этой частной интонации. Да, он требовал формы. Но внутри формы человек пытался оставить след живого голоса. В этом смысле личные объявления были маленькой литературой нового одиночества. Не высокой литературой, не красивой, часто неловкой, но честной в своей задаче. Несколько строк должны были сказать: я существую, я не хочу больше быть невидимым, я готов рискнуть отказом, только бы кто-то подходящий прочитал и ответил.
Отказ был частью этого мира. Его нельзя вынести за скобки. В обычной жизни отказ часто размыт: разговор не продолжился, знакомые больше не пригласили, человек не позвонил. В коммерческом знакомстве отказ становился регулярным и почти процедурным. Не ответили на письмо. Не понравилась фотография. После встречи вежливо попрощались и исчезли. Агентство прислало неподходящие адреса. Каждая неудача была маленькой, но повторяемость делала её тяжёлой. Человек начинал считать не только надежды, но и потери.
Так появлялась привычка к пересмотру себя. Может быть, я слишком серьёзен. Может быть, надо легче писать. Может быть, я выбираю недоступных. Может быть, мужчины моего возраста хотят других. Может быть, женщины боятся моего развода. Может быть, я скучно одеваюсь. Может быть, я выгляжу нуждающимся. В такой самопроверке есть взрослость, но есть и опасность: человек начинает видеть каждую неудачу как доказательство дефекта. Рынок знакомств не создавал эту тревогу, но прекрасно её усиливал.
Особенно тяжело было тем, кто не вписывался в бодрый образ одиночной свободы. Болезнь, застенчивость, бедность, лишний вес, возраст, инвалидность, зависимость от родителей, маленькие дети, работа без статуса, отсутствие высшего образования, всё это снижало уверенность и часто прямо влияло на ответы. Общество говорило о романтике, но рынок быстро напоминал о телесных и социальных условиях. Человеку хотелось быть любимым целиком, а сначала его оценивали по признакам, которые он сам порой ненавидел.
Но здесь снова не стоит впадать в мрачную прямоту. Люди всё равно встречались. Они находили друг друга вопреки плохим анкетам, неудачным фотографиям, возрастным ожиданиям и чужим советам. Иногда письмо цепляло не тем, чем должно было. Иногда скучный кандидат оказывался тёплым человеком. Иногда женщина, решившая больше не отвечать, всё-таки отвечала на последнюю строчку. Иногда мужчина, пришедший без особой надежды, вдруг говорил легче, чем с кем-либо за последние годы. Организованное знакомство не убивало случайность. Оно только меняло место, где случайность могла произойти.
В этом смысле позднее двадцатое столетие не отменило старую романтику, а заставило её жить среди расписаний, взносов и анкет. Любовь по-прежнему могла случиться неожиданно, но неожиданность всё чаще приходилось готовить. Купить газету. Найти рубрику. Написать письмо. Отправить. Дождаться. Позвонить. Договориться. Прийти. Сесть напротив незнакомого человека и попробовать за чаем понять, есть ли между вами что-то кроме общей усталости от одиночества. Сцена не кинематографичная. Зато человеческая.
Такая сцена говорит о перемене больше, чем громкие слова. Она показывает, что новая свобода не уничтожила потребность в устойчивости. Люди хотели выбирать сами, но не хотели бесконечно выбирать. Они хотели избавиться от принуждения, но искали обязательство. Они хотели сексуальной честности, но боялись быть использованными. Они хотели равенства, но приносили на свидание старые представления о мужественности и женственности. Поздний век был не прямой дорогой от традиции к свободе, а чередой неровных шагов, откатов, компромиссов и усталых попыток договориться.
Именно поэтому одиночество того времени не похоже на пустую паузу между браками. Оно стало самостоятельным опытом. У него были свои места, свои тексты, свои ритуалы, свои расходы, свои смешные и болезненные правила. Человек мог жить один годами, ходить на свидания, читать советы, спорить с друзьями, менять представление о себе, пробовать разные формы близости и всё равно оставаться в промежуточном положении. Не юность, не семья, не старость. Отдельная взрослая жизнь, которую общество только училось описывать.
Когда мы дальше будем говорить о брачных бюро, компьютерных службах, газетных рубриках и телевизионных образах, надо помнить эту исходную почву. Услуга появляется там, где есть не только спрос, но и язык для спроса. Люди должны сначала поверить, что их одиночество можно назвать, обсудить и, возможно, исправить организованным способом. В семидесятые, восьмидесятые и девяностые этот язык как раз складывался. Он был неровным, противоречивым, иногда грубым, иногда смешным. Но он дал одинокому человеку право выйти из комнаты хотя бы на страницу газеты.
И всё-таки право выйти не равно праву быть понятым. Человек мог опубликовать объявление и получить ответы, но всё ещё чувствовать, что участвует в чём-то полупостыдном. Мог вступить в клуб и называть это социальным кругом, хотя в глубине души пришёл за любовью. Мог говорить друзьям, что экспериментирует, хотя на самом деле надеялся слишком сильно. Новая культура одиночества дала формы, но не сразу дала достоинство. За достоинство приходилось бороться в каждой фразе о себе.
Поэтому вопрос «жить одному и радоваться?» звучал в ту эпоху не как лёгкий журнальный заголовок, а как проверка. Кто именно может радоваться? Как долго? На какие деньги? С каким прошлым? С каким телом? С какими друзьями? И что делать, если радоваться не получается? Ответы были разными. Но сам вопрос уже показывал, что одиночество перестало быть молчаливой судьбой. Оно стало предметом разговора, а значит, и предметом спора. С этого спора начинается современная история поиска любви.
Индустрия, которая обещала встречу
У всякого одиночества есть бытовая сторона. Пустой стул на кухне, воскресенье без планов, телефон, который молчит, семейное приглашение, где надо снова объяснять, почему пришёл один. Но у одиночества конца двадцатого века появилась ещё и административная сторона. Его стали обслуживать. Ему дали адреса, купоны, анкеты, клубные вечера, платные телефонные линии, офисы на вторых этажах, каталоги, коробки с карточками, компьютерные распечатки. Человек мог прийти со своей личной неудачей, а ему отвечали языком процедуры: заполните форму, укажите возраст, образование, рост, семейное положение, желаемый тип партнёра, район проживания, готовность к браку, отношение к детям.
Сама эта сцена уже многое говорит о времени. Любовь, которую привыкли описывать как внезапность, стала входить в комнату через приёмную. Не вся любовь, конечно, и даже не большая её часть. Большинство людей всё ещё знакомились на работе, через друзей, в пабах, на учёбе, на вечеринках, в отпуске, у соседей, иногда просто случайно. Но коммерческое знакомство стало заметным потому, что оно обнажило то, что в обычных встречах часто скрыто. Люди всегда выбирали по возрасту, внешности, манерам, деньгам, классу, образованию, речи, прошлому, сексуальной репутации, семейным ожиданиям. Агентство только заставило всё это записать.
В этом был главный дискомфорт. Не в том, что посредник вмешивался в судьбу. Посредники существовали всегда: родственники, соседки, коллеги, друзья, тётушки, хозяйки пансионов, приходские круги, университетские компании. Разница была в том, что теперь посредничество становилось услугой и требовало оплаты. За деньги покупали не чувство, а возможность. Но граница была тонкой. Стоило положить купюру за доступ к возможной близости, и романтика начинала пахнуть бухгалтерией.
Поэтому индустрии знакомств приходилось всё время оправдываться. Она говорила клиенту: вы не отчаялись, вы действуете разумно. Вы не покупаете любовь, вы расширяете круг общения. Вы не признали поражение, вы берёте жизнь в свои руки. Вы не странный человек, вы современный человек, которому некогда ждать случайности. Эти объяснения звучали в разных вариантах, но смысл был один: платное знакомство надо было вывести из тени стыда и представить как практическую часть городской взрослой жизни.