Адрей Сорокин – А дом наш и всех живущих в нем сохрани… (страница 3)
– Здрасьте, – сказал Флинт только потому, что нужно было что-то сказать. Старик смотрел пристально и даже кивнул головой, когда Флинт подошел ближе.
– Добре, – сказал старик тихо.
– А электричка будет сегодня? – спросил Флинт, подчиняясь скорее желанию не что-то узнать, а как-то заполнить глухую тишину станции.
– Будет, – старик вздохнул, но глаз с Флинта не спускал.
Тишина оглушала Флинта. Теперь началась его битва с этой тягостной атмосферой. В горле начало першить. Он откашлялся и спросил:
– А мы с вами одни поедем? Что-то больше нет никого…
– А никого и нет, – опять коротко сказал старик, четко отбивая его словесную подачу.
– Гм… – Флинт чувствовал, что диалог вязнет. Старик явно чего-то ждал, а Флинт не понимал, что он должен сделать. – У меня вот пирожки, угощайтесь!
– Чей будешь? – спросил старик, словно не услышал приглашения к трапезе.
– В смысле чей? – не понял Флинт и развернул сверток с пирожками. – Угощайтесь!
– Пантелеевых вроде. Видно породу, – пробормотал старик, как будто про себя.
– А во сколько электричка, вы не знаете? – Флинт решил, что надо быть смелее. – А то, может, полдня просидим здесь.
– Без тебя не уедет, – усмехнулся старик в бороду. – Время еще есть, прогуляйся вон. Воздухом подыши. На погост зайди, поклонись, чего попросту сидеть здесь. – Старик кивнул в окно.
Флинт только сейчас заметил, что неподалеку от станции разрушенный храм. Ни вчера, ни сегодня он его увидеть не мог – шел с другой стороны. Церковь была кладбищенской, из-за поваленной ограды торчали старые кресты.
– А пожалуй, и прогуляюсь, – сказал Флинт старику. – Как электричка подойдет, я же ее услышу?
То была странная прогулка по развалинам, прежде Флинту по кладбищам гулять не приходилось. Эмоций масса: от ощущения полнейшей жути до священного преклонения перед несколькими поколениями села, которые нашли здесь приют. Некоторые надгробия были каменными, но прочитать, что на них написано, оказалось невозможно. Надписи поросли мхом или стерлись от времени, дождя и ветра. В развалинах храма жили вороны, время от времени карканье нарушало гармонию. На стенах едва-едва проступали изображения. В храме было тихо, но это была другая тишина, не та, что глушила его на железнодорожной станции. Эту тишину нарушать не хотелось. Ее хотелось слушать, как будто в ней закодировано все то древнее время, которое постичь невозможно никакими органами чувств. Только каким-то особым внутренним слухом сердца. Казалось, что он здесь не один. Ощущение это было физическим. Он молчал, боясь спугнуть происходившее вокруг него действие. Действие невидимое и непонятное, но в том, что оно было, сомневаться не приходилось. Хотелось принять участие в происходящем, но как? Никаких молитв он не знал, да и вообще был далек от непонятной церковной жизни, казавшейся ему нелепой суетой. Сейчас он думал не об этом: сопричастность действу, времени и предкам, которые когда-то стояли здесь, на этом самом месте (а где им еще стоять?), окутывала его тайной.
На станцию вернулся, услышав гудок электрички. Старика в сером пиджаке в зале ожидания уже не было. Там вообще не было никого. Сонная тетка в оранжевом жилете продала ему билет, махнула флажком, и электричка запыхтела. В зале ожидания он забыл сверток с пирожками. «Забыл – значит, придется вернуться», – пошутил Флинт сам с собой.
Вернулся он в Вознесенское уже осенью.
Погода была дрянь. Дрянное дело обещала ему и теперешняя встреча с Митяем и его компанией в придорожной закусочной. Взгляды пары амбалов исподлобья из темного угла и жесткий тон белобрысого в толстовке «Невада» ясно говорили о том, что ничего хорошего не светит. Делая шаг в проем двери за Митяем, Флинт ясно понимал, что его единственное спасение – бегство. На улице лил дождь. Митяй зашел под навес на заднем дворе и обернулся.
– Рассказывай, студент… – процедил он, не вынимая сигарету изо рта.
Флинт быстро оценил обстановку. Если бежать, то только вон в ту щель, между сараем и забором. Там – он заметил, когда сюда шел, – овраг. Нырнуть туда, потом будет видно, куда дальше.
– Да нечего мне рассказывать, Митяй, – сказал он, отслеживая каждое движение противника. Так учил друг Леха. Не расслабляйся. Дыши ровно. Будь внимательнее.
Удар он не пропустил. Митяй, хоть и был на полголовы выше, дрался по-деревенски, с широким размахом. Флинт успел пригнуться и коротким движением ударить в «солнышко». Митяй согнулся пополам, потому что дыхалку ему явно перехватило. Пока амбалы сзади опомнились, разобрались, что к чему, Флинт уже протискивался в щель у стены сарая. В темень, в дождь за ним, конечно, никто не побежал.
Через час, мокрый и грязный, он уже ехал на попутном дальнобое до города, рассказывая анекдоты водителю Коляну. Колян сказал: «Пацан, вижу, что денег с тебя не взять, но за это будешь рассказывать мне анекдоты, чтоб не уснуть! Да повеселей выбирай!» Флинт удивил сам себя: два с половиной часа рассказывал Коляну веселые истории из студенческой жизни. Все, которые знал.
Глава 2
ЮАР, Капстад, 1938 год
Закат был таким же красным, как борщ у бабушки Матрены. В Капстаде такие закаты каждый день. Странно, что Юджин начал замечать их только теперь, когда ему исполнилось восемнадцать и отец торжественно заявил на трапезе после службы, что пора ему узнать историю предков. Как будто он чего-то не знал.
Знать – знал, но исторической родины своей не видел. Он родился в Капстаде, в тот самый год, когда родители, навьюченные узлами, бежали из страны. Впрочем, к тому времени они бежали уже давно. Сначала в Шанхай, потому что в стране побеждающей революции отца, белогвардейского офицера, неминуемо ждала какая-нибудь статья по контрреволюционному заговору и расстрел в ближайшем яре. Иногда он слушал разговоры старших: выходило, что тех, кто всем своим существованием мешал становлению молодой советской республики, в какой-то момент даже перестали далеко отвозить. На окраине города, в лесу отправляли к праотцам. Хорошо, если давали перед смертью покурить и помолиться, а то второпях могли и без молитвы порешить.
С точки зрения Советов, расстрелять было за что. Отец и его офицерское собрание ну никак не могли примириться с новой властью, разрушившей до основанья не только барские усадьбы, но и все веками складывающиеся устои. Они ненавидели Советы, Советы ненавидели их. Кто-то кого-то должен убрать, таков закон. Юджин даже здесь, в Капстаде, познал это на себе. Когда они, «общинные шкеты», регулярно дрались с местными, черными. Негры боялись белых еще со времен бурской войны, но иногда выходили на открытые стычки. Это голландцы здесь укрепили свои права, а русские эмигранты еще не успели обосноваться. Родители были людьми по большей части интеллигентными, берегли свою хваленую интеллигентность как могли. Поклоны, этикет, реверансы. Детям приходилось отстаивать свои права с кулаками. Священник, отец Арсений, конечно, ругал мальчишек, регулярно собирал и внушал, что так нельзя, что у Бога нет ни иудея, ни эллина, а все они в Африке гости и наступит тот час, когда Божья справедливость восстановится, Суд свершится и они уедут домой, на родину предков. В Россию. Но пока заканчивался 1938 год, после переворота прошло двадцать лет, а в Советской России их никто не ждал.
С точки зрения отца, советская власть была настоящим отражением геенны огненной. Теперь уже известно, что сначала где-то на Урале расстреляли царя. Захватили дворянские гнезда. Разрушили армию и флот. Потомки полоумных пьяных матросов, солдат и крестьян теперь вершат суд и порядок. Интеллигенцию провозгласили дармоедами, крестьян сгоняют в колхозы, заставляя работать на чужой земле. Пообещали народу манну небесную. Только откуда она посыплется, не сказали.
У Юджина было три желания.
Первое – когда-нибудь все-таки посмотреть на Россию. Говорят, что на Рождество там снег. Чудно! Снег на Рождество! В Капстаде снег выпадал, но это все не то, что он видел на русских картинах в книгах у отца Арсения. Так, чтобы все вокруг было белым-бело! Это даже представить странно – все белое в черной стране! Юджин закрыл глаза и на минутку перенесся в необыкновенное видение. Вот потеха! Да здесь люди – и те черные! Солнце жарит так, что порой кажется, расплавятся камни. Если бы не океанские ветры со стороны мыса, здесь была бы выжженная земля. Кажется, Блока – про снег – отец любил цитировать:
Это Блок написал в восемнадцатом году. Наверное, то был последний год, когда отец взял в руки скрипку. Иногда он рассказывал о том времени в России. По большей части рассказы были грустными. Глаза его наполнялись слезами, голос начинал хрипеть. За все восемнадцать лет жизни Юджин ни разу не слышал какого-либо внятного финала его рассказов. Скрипку отец едва не продал еще в Шанхае, когда, чтобы не сойти с ума и заработать на хлеб, попробовал поиграть в ресторане. В тот вечер он пил очень много. Молодой русский офицер – изгнанник на чужбине – играет черт знает для кого! Поначалу признаться в том, что это нужно для выживания, он не мог. Сам себе не мог этого сказать, язык не поворачивался, мозг отказывался понимать происходящее. В вечерних ресторанах русских кварталов офицерское собрание клеймило Советы и поднимало тосты за скорейший крах большевиков. Крах не пришел. Даже наоборот, судя по редко приходившим новостям с севера, большевики процветали. А белая кость, благородные аристократы были вынуждены вместо изящных галстуков завязывать узлы, собирая скарб. Вместо лихих шашек сжимать от злости кулаки. Отец же сжимал деку скрипки, и вечерами она плакала душистыми гроздьями белых акаций. Когда родители перебирались из Шанхая в Кейптаун, Юджин перебирался вместе с ними. Очевидно, он в животе матери уже смирился с тяготами изгнания, приправленными солеными океанскими волнами. России он не видел никогда, но всегда ее чувствовал. В разговорах взрослых, когда те собирались по вечерам в их просторном доме. В молитвенных песнопениях отца Арсения. В иконах, которые скитальцы везли с собой из того самого заснеженного блоковского Петрограда. В русском языке, который для Юджина звучал таинственно и витиевато. Русский был для него родным по родителям, хотя в своей обычной жизни он легко говорил и на английском, и на французском, и даже на африкаанс. В его голове жила такая мешанина из слов, что он даже не задумывался, на каком языке говорил. Когда общаешься с людьми, главное – объясниться, и слова приходят сами собой. И только дома говорили исключительно на языке России.