Адольфо Биой Касарес – Ненависть любви (страница 15)

Я был не в состоянии следовать за ним. Руки и ноги странным образом онемели. Атвелл обогнул куст и пропал из виду. Я хотел закричать. Но подумал, что мой крик насторожит Маннинга. Или просто у меня пропал голос? Потом я все-таки крикнул. И тут же понял, что мне не ответят. Мне не ответили. Тогда я побежал, уже не помня о вязкой опасности у себя под ногами. Я обежал кусты дрока и оказался в том месте, где должен был находиться Атвелл. Его там не было.

Наступила странная тишина. Я не заметил, когда это произошло. Стихла ли буря совсем, или это временное затишье? Освещение было каким-то зеленоватым, а временами — фиолетовым, не свойственным никакому времени суток.

Я еще раз крикнул. Никто не отозвался. Я попытался вернуться по собственным следам туда, где Атвелл меня оставил. Придя, я не был уверен, что это то самое место. Все кусты выглядели одинаково. Я сел на землю.

Не знаю, сколько времени я просидел. Исчезновение Атвелла было таким внезапным. Я подумал, не спрятался ли он.

И тогда пришло время задать себе самый важный вопрос. Почему я, который всегда считал основным законом для себя — не рисковать, который никогда не подписывал ни одного манифеста против какого-либо правительства и предпочитал симуляцию порядка самому порядку, если для его достижения требовалось прибегнуть к насилию; я, который терпел, когда топтали мои идеалы, лишь бы не защищать их; я, который всегда стремился к одному — оставаться частным лицом, который лишь внутри себя искал «тайную тропу» и обретал убежище от внешних и внутренних опасностей, — почему, восклицал я мысленно, именно я ввязался в эту безрассудную авантюру и выполнял безумные приказы Атвелла? Чтобы задобрить и подкупить судьбу, я поклялся: если вернусь живым в гостиницу, то все случившееся послужит мне уроком и никогда больше ни тщеславие, ни конформизм не вынудят меня на необдуманные действия.

Если я хотел, чтобы Атвелл меня нашел, надо было сидеть на месте. Но хотел ли я, чтобы Атвелл меня нашел? Почему он исчез? Почему спрятался? Вот, кажется, тот куст дрока, который я искал; а если это их условное место — там, где мои враги могли найти меня и, ничем не рискуя, убить? Я хотел было бежать, но остановился. Любое движение могло быть опасно. Отсюда до песка, наметенного вокруг гостиницы, совсем недалеко. Переходя от куста к кусту, я мог самым непростительным образом удалиться от него, заблудившись в пугающем лабиринте кустарника.

Я со страхом взглянул в лицо перспективе провести ночь на крабьем болоте. Я подумал о тварях, которые здесь мародерствуют по ночам: о вкрадчивых и порочных кошках, о стадах диких свиней, о хищных птицах, которые будут клевать меня, приняв за падаль, когда уляжется ветер. Я представил себя спящим в грязи в безлунную ночь. В грязи, представлявшей собой живой ковер, сотканный из крабьих клешней.

Следовало приструнить свое воспаленное воображение. Надо ждать, сохраняя спокойствие. Но сколько времени я уже прождал? Я слишком нервничал, чтобы смотреть на часы. Я пошел не разбирая дороги, не стараясь даже огибать кусты, очень медленно, потому что опять подул сильный южный ветер. Вдруг я снова ощутил песчинки на лице. Пустился бежать, споткнулся, упал в ил. Когда я поднялся, мокрый и дрожащий, мое лицо обдал порыв ветра, но он не принес песка.

Я чувствовал, что нервы сдают. Я врач и не ошибаюсь в симптомах. Тогда я прибегнул к фляге-термосу, то есть к стаканчику спиртного.

Последнее мое воспоминание об этом жутком дне: я бреду неизвестно куда, обессилев, то и дело падая, уже привыкнув к прикосновениям крабов, ведомый тонким лучиком сознания, который еще не погас. Мне кажется, что вдали, в просвете между кустами, — много песка. А когда я добираюсь наконец до последнего куста, то оказываюсь… на пляже, кишащем крабами, слышу шум моря и вижу на горизонте труп кита. Я опять там, откуда мы ушли с Атвеллом. Я совершил роковой круг всех заблудившихся, который мы, люди, проходим справа налево, а животные — слева направо (или наоборот — не помню).

Мне кажется, я заплакал. Вероятно, в моем сознании случился какой-то провал, словно, испытав приступ отчаяния, я погрузился в сон, а может быть, и вовсе исчез. Потом я почувствовал слабое тепло. Открыл глаза. Мне показалось, у меня на руке сияет, разрастаясь, пурпурный круг. Я вяло поднял глаза к небу и увидел съежившееся, далекое солнце.

Я рассеянно взглянул на часы. Они показывали тридцать пять минут пятого. Я посмотрел на море, потом на солнце. Вновь обретя надежду, я пошел на север.

XXIX

Я пришел в гостиницу измученный, жалкий, покрытый засохшим илом, весь в песке, с воспаленными глазами. Голова гудела от боли. Мне удалось вынести тяготы пути, потому что меня согревала утешительная мысль: когда дойду, никто и ничто не помешает мне принять горячую ванну с укрепляющими травами, не лишит меня французского жаркого с яйцом, а также подноса с салатами, фруктами и минеральной водой Палау. Андреа подаст мне все это в постель.

Как я жаждал оказаться у дверей гостиницы! Стучать не понадобилось. Дверь открылась сама, как по волшебству, хотя на самом деле за ней оказался комиссар, чья рука лежала на дверной ручке, и Монтес, пьяный и доброжелательный.

Как спокойно и убедительно весь интерьер гостиницы, все эти вещи исполняли свои роли в одной из двух магий жизни, в той, о которой обычно молчат поэты, — в магии домашнего, привычного. Я возвращался сюда, как потерпевший кораблекрушение всходит на борт подобравшего его судна или, еще лучше, как Улисс, добравшийся наконец «до своего любимого острова, к богам домашних очагов Итаки».

— Мы уже думали, вы сбежали, — заявил Монтес.

Снова песок, крабы, ил — только теперь в душе ближнего. «Зимний ветер не так безжалостен, как сердце брата твоего».

— Атвелл не пришел с вами? — спросил Аубри.

— Нет, — сказал я, — мы потеряли друг друга. А что мальчик?

Его не нашли. Я спросил о Маннинге.

— Я здесь, — ответил тот, отсалютовал мне своей трубкой и благостно улыбнулся, осыпаемый дождем пепла.

— Я никогда в вас не сомневался, — поспешил я заверить его.

Эти слова, оказавшиеся столь удачными и уместными в разговоре с Монтесом, произвели на Маннинга впечатление весьма неожиданное. Почти не сдерживая удивления, он поднял брови, и улыбка сошла с его лица.

— Буря стихает, — сказал врач, подойдя к окну. — Я вижу чайку.

Маннинг спросил:

— Какие у вас планы?

Я подумал, он обращается ко мне, и хотел было ответить: «Ванна, массаж и так далее», когда комиссар сказал:

— Вернуть драгоценности.

Пока другие спорили, обнаруживая смятение, невежество и недогадливость, я пытался вновь обрести присутствие духа. Передо мной возникла дилемма: удовольствия или долг? Колебался я недолго.

— Я знаю, где драгоценности, — объявил я, тщательно выговаривая каждое слово, — и знаю, кто преступник.

Эффект этого заявления превзошел мои самые оптимистические ожидания. Комиссар потерял весь свой апломб, Маннинг — свою невозмутимость, а Монтес даже протрезвел. Все трое смотрели мне в рот, будто ожидали, что сам Господь Бог сейчас заговорит моими устами.

— Преступление совершил мальчик, — наконец провозгласил я. — Он испытывал нездоровую страсть к Мэри, мучился и боялся, что все раскроется…

— У вас есть доказательства? — спросил комиссар.

— Я знаю, где драгоценности, — победоносно произнес я. — Пойдемте со мной.

Я вел их очень решительно, даже торжественно. То опережаемые, то преследуемые собственными тенями, мы спустились с лестницы, потом покружили по извилистому коридору и наконец оказались в чулане.

— Спичку! — потребовал я.

Зажгли свечу. Я поднял указующий перст…

— Драгоценности здесь.

Комиссар взял птицу.

— Слишком легкая. — Он с сомнением покачал головой. — Солома и перо.

Прежде чем я успел отреагировать, точный удар кулака пробил птице грудь. Комиссар оказался прав.

Со свойственной мне беспристрастностью я и дальше буду отмечать как свои победы, так и поражения. Дабы никто не усомнился, что я честный и добросовестный хроникер.

Ошибка — если это можно назвать ошибкой — не обескуражила меня. Ее не совершил бы, например, какой-нибудь невежда. Я — образованный, начитанный человек, и, как часто случается с людьми этой породы, я спутал действительность с литературой. Если в книге написано о чучеле птицы и об исчезновении драгоценностей, то какой же еще тайник может придумать автор, если не хочет навлечь на себя насмешки?

XXX

Не думаю, что моя неудача могла считаться провалом. Я не испытывал ни досады, ни стыда, ни злости. Единственное, что я чувствовал, — настоятельную необходимость соскрести с себя ил, погрузиться в горячую воду и подкрепиться салатами и фруктами, лежа под шерстяным одеялом, на чистых простынях и подушках, набитых конским волосом.

И я хитроумно предложил:

— Сеньоры, пойдемте-ка в столовую.

После этого завуалированного приглашения я повел их во владения Андреа. Моей заветной целью было распорядиться, чтобы кузина приготовила ужин.

Когда мои товарищи расселись вокруг небольшого стола, Аубри окинул нас мрачным взглядом и сказал:

— Я рад, что все мы вновь объединились за рюмочкой вермута.

Со своей стороны, я проявил преступную слабость: сел. Мне показалось, что после этой фразы было уже неприлично взять и уйти. (Я говорил себе: «Встану через несколько минут».) Тотчас появилась машинистка с бутылками и рюмками, и Маннинг заговорил.