Adi Riel – Сачок в толпе (страница 1)
Adi Riel
Сачок в толпе
Глава нулевая. Крюков до
Алексей Крюков был из тех людей, которых не замечают.
Не потому что серый – просто умел не занимать лишнего места. В очереди не вздыхал. В транспорте не расставлял локти. На совещаниях не перебивал. Коллеги считали его спокойным. Жена – в своё время – считала закрытым. Разница между этими двумя словами примерно такая же, как между «бережливым» и «жадным»: зависит от того, с какой стороны смотреть.
Тридцать два года. Инженер-сметчик в проектном бюро. Работа понятная: цифры, нормативы, акты. Никакого творчества, и слава богу. Творчество Крюков наблюдал у коллег – это выглядело как нервный срыв в замедленной съёмке.
Квартира на Войковской, однушка, третий этаж. Собака Кефир – метис неустановленной породы, найден три года назад под машиной, теперь спал на диване с видом существа, которое наконец устроилось в жизни. Крюков его понимал.
Развёлся полтора года назад. Не громко – тихо, как всё у него. Ольга собрала вещи за выходные, оставила ключи на кухонном столе и записку: «Кефира не забудь кормить». Про Кефира написала, про себя – нет. Это, наверное, что-то говорило.
Они иногда созванивались. Раз в месяц, примерно. Разговор всегда получался нейтральным – как сводка погоды для другого города. Она спрашивала про работу. Он спрашивал про работу. Потом оба говорили «ну ладно» и вешали трубку. Крюков не знал, зачем они это делают. Но прекращать не предлагал.
Был ещё Пашка – Павел Игоревич Стрельников, с третьего курса института, ныне менеджер по продажам чего-то строительного. Они виделись раз в две недели – пиво, иногда бильярд, разговоры ни о чём и обо всём. Пашка был из тех людей, которые умеют говорить без остановки и при этом почти ничего не сообщать. Крюков это ценил. После восьми часов в офисе, где все что-то имели в виду, Пашкина болтовня была как белый шум – приятный и необязательный.
О себе Крюков говорил мало. Не из скрытности – просто не видел смысла. Что рассказывать? Работа нормальная. Квартира нормальная. Кефир нормальный. Жизнь в целом – нормальная, что само по себе уже неплохо, если подумать.
Читал много. В основном нон-фикшн – история, наука, что-нибудь про устройство систем. Художественное не шло: персонажи вели себя странно, делали необъяснимые вещи, а автор явно ждал от читателя каких-то чувств, которые Крюков испытывал с опозданием, если вообще.
Было одно качество, которое он сам за собой замечал, но никогда не называл вслух: он хорошо считывал людей. Не мысли – просто состояния. Зайдёт человек в комнату – и Крюков уже знает: нервничает, или врёт, или доволен собой, но скрывает. Откуда знает – не мог объяснить. Поза, взгляд, пауза перед словом. Наблюдатель по природе – так он это формулировал для себя.
На работе это помогало. На свиданиях – мешало. Знать, что человек думает одно, а говорит другое – это не романтично. Совсем.
С Ольгой они познакомились именно потому, что она была одной из немногих, кого он не мог прочитать. Она была непредсказуемой – не в смысле взбалмошной, просто живой иначе, чем остальные. Это его привлекло.
Потом оказалось, что непредсказуемость работает в обе стороны. И расстались они тоже непредсказуемо – вроде бы ничего не случилось, и вдруг всё.
Крюков думал об этом иногда. Не с болью – с интересом. Как думают о задаче, которую не решил и отложил.
В общем – обычный человек. Тихий, внимательный, немного ироничный. Жил без лишнего шума.
До того момента, пока шум не начался сам.
* * *
Глава первая. Шум
Всё началось в маршрутке. Как и всё плохое в этом городе.
Крюков стоял, прижатый к поручню, думал о том, что забыл купить хлеб, и вдруг почувствовал чужое раздражение.
Не своё. Точно не своё – своё он знал наизусть, оно было привычным и умеренным, как хроническая боль в спине, к которой давно приспособился. Это было другое: горячее, острое, почти физическое – как если бы кто-то рядом выдохнул жар прямо в ухо.
Он оглянулся. Рядом стояла женщина лет сорока. Смотрела в телефон. Лицо – спокойное. Но что-то от неё шло – колючее, сжатое, как кулак внутри грудной клетки.
Крюков потряс головой. Решил: недосып. Приехал домой, покормил Кефира, лёг спать.
Назавтра – снова.
На остановке, в очереди за кофе: чужая тревога, без причины и без слов. Просто волна – холодная, быстрая – и сразу прошла. Мужчина впереди расплатился и ушёл. Крюков остался стоять с картонным стаканом и ощущением, что только что что-то пропустил. Что-то важное – чужое, но почему-то касающееся его.
На третий день он рассказал Пашке.
Они сидели в их обычном баре – угловой столик, пиво, Пашка уже на второй кружке. Крюков сформулировал осторожно: мол, странное ощущение, будто чувствуешь настроение людей вокруг. Физически. Как температуру.
Пашка выслушал с серьёзным видом. Потом сказал:
– Лёш, это называется эмпатия. У людей бывает.
– Я знаю, что такое эмпатия.
– Ну вот. Поздравляю, ты стал человеком.
– Пашка.
– Что?
– Это другое.
Пашка посмотрел на него секунду – с тем выражением, которое у него появлялось, когда он не понимал, серьёзно ли ему говорят – и налил себе ещё.
– Сходи к врачу, – сказал он. – На всякий случай.
Крюков к врачу не пошёл. Но начал прислушиваться.
* * *
Через неделю – в лифте с соседом Виктором Петровичем. Пенсионер, семьдесят лет, авоська с морковью, молчаливый человек, с которым Крюков здоровался уже восемь лет и не знал ни одного факта из его биографии.
От него шло что-то тяжёлое, осевшее. Не слово – образ: стол, бумаги, чьё-то лицо, злость. Давняя, уже не острая, но никуда не девшаяся – как гвоздь в стене, который уже не торчит, но и не вытащен.
Крюков вышел на своём этаже и почему-то подумал: Виктор Петрович хочет уволиться. Или хотел когда-то. Давно.
Это было странно. Пенсионер. Куда увольняться.
Но ощущение было отчётливым.
Через несколько дней он столкнулся с Виктором Петровичем у почтовых ящиков. Разговорились – впервые за восемь лет. Оказалось: всю жизнь проработал на одном заводе, хотел уйти в шестьдесят, не ушёл. Жена сказала – рано. Потом завод закрылся сам. Он до сих пор не понимал, хорошо это или плохо.
Крюков пришёл домой и сел на диван. Кефир немедленно запрыгнул рядом и положил морду на колено.
– Слушай, – сказал Крюков собаке. – Кажется, что-то происходит.
Кефир посмотрел на него с пониманием. По крайней мере, Крюкову так показалось.
* * *
Потом пришли слова.
Не сразу – постепенно, как настраивается старый приёмник: сначала шум, потом помехи, потом сквозь помехи – что-то различимое. На работе, когда коллега Марина смотрела в монитор:
Он позвонил Ольге. Не потому что она могла помочь – просто больше не к кому было.
– Привет, – сказала она. – Всё нормально?
– В целом да, – сказал он. – Слушай, у тебя бывало такое – чувствуешь настроение человека. Очень точно. Как будто знаешь, о чём он думает.
Пауза.
– Бывало, – сказала Ольга. – Это интуиция.
– Нет, – сказал Крюков. – Это другое.
– Лёш. – Голос у неё стал осторожным – тем голосом, который она включала, когда не знала, как сказать что-то аккуратно. – Ты нормально спишь?
– Нормально.
– Ешь?
– Ольга.
– Что?
– Забудь. Я просто так спросил.
Он повесил трубку. Посмотрел на телефон секунду.