Адель Алексеева – Золотой скарабей (страница 68)

Вот как раз оказались мы в том поселке, где хоронили нашу Агнию. Стоим, поджидаем автобуса. Его нет как нет. Тогда наше кожаное пальто, наша голова с кудрявыми рыжими волосами подбегает к зданию, на котором стоит надпись: «Интурист». Поворачивается к нашей маленькой группе и полушепотом спрашивает: «Вот вы с Рязанской земли, а скажите мне, вы были в Музее Есенина?» Все промычали: нет, не были. «Да как такое возможно?! – возмутился Виктор. – Сейчас я иду к “Интуристу” и сообщаю, что только что у вас была группа, идущая в Музей Есенина. А вот от этой группы отстало четыре человека, что мне с ними делать? Есть места на последнем ряду? Сейчас я проведу с ними тайные переговоры, скажу, что вы отстали от группы, а ваше дело молчать, а то вы начнете говорить то по-украински, то по-белорусски, или еще как вам вздумается. Вы, допустим, из Финляндии и, кроме финского языка, никакого больше не знаете».

Да, Виктор полностью унаследовал от тети Агнии ее манеры и ее шуточки. Через несколько минут вся наша четверка устроилась на последнем ряду автобуса и таким образом повидала и огромную реку Оку, и домик Есенина, и музей Анны Снегиной, и все-все-все, такое дорогое по чьим-то воспоминаниям, книгам, кинофильмам. Однако наше молчанье было соблюдено. Так, благодаря находчивости Виктора нам удалось побывать в доме Есенина, и никто не проронил ни единого словечка, слушая замечательных экскурсоводов. Зато в Институте этнографии на нас стали смотреть с уважением. Мы с Веточкой жили в разных городах, я в Ленинграде, а она в Пскове, однако виделись часто, переписывались тем более. Только в 1990-е годы наступили новые времена.

В этой семье главным была, конечно, не Агния, не дети ее, ни другие родственники, а главным человеком, которого все боялись, был Павел Петрович Смертин. Вокруг него происходили события непростые, а чрезвычайные. Мы расскажем об этом постепенно.

1904 год. Во всех соседних деревнях все наслышаны о Павле Петровиче. Мало того, что распространилась эпидемия оспы, и его дочь умоляла отца:

– Батя, дайте мне лошадь, я съезжу к доктору сделать прививку. А то вдруг я заболею, у меня будут некрасивые оспины на лице.

– Дурью маешься, все после оспы ходят с пятнами, ну и ты походишь.

И как ни плакала Елена, лошадь он не дал и к фельдшеру она не съездила. Зато у него была тайна, о которой знало всего два человека. Оказалось, что он уже стал членом партии эсеров. Мало того, у него есть тайное место. Как только появлялся на горизонте урядник, тут же кто-то бежал к нему и сообщал, чтобы тот бежал и прятался – и тот стремительно летел к лодке на берегу, переправлялся через реку и прятался где-то в погребе у своей кумы и хоронился там несколько дней. Чем он там занимался? У него лежал там целый угол мотков ниток. Он садился и начинал вязать шарфы. Шарфы укладывал в другой угол. Ну, вот опасность миновала, а тем временем в эсеровских газетах писали: «Скоро приедет Ленин». А Ленин – большая сила. Кто достоин, того только пошлют на встречу с Лениным. И Павел Петрович, к тому времени его уже мобилизовали, Первая мировая война уже начиналась. И на армейском собрании проголосовали, что посылать надо именно Смертина, он ничего и никого не боится. Но Павел Петрович был не так доверчив, года через два разочаровался в Ленине. Он считал, что большевики неправы, только эсеры знают, как нужно делать революцию. Тут наступил 1917 год, скоро выборы в Учредительное собрание, и, конечно, победят эсеры, их больше, чем всех остальных. Но Павел Петрович был хитрого ума человек, он догадался, что большевики как-то объегорили эсеров, у них цифры оказались гораздо выше. Смертин был возмущен, однако решил повременить года два, а там объявили НЭП, вот это была радость. Именно за НЭП и ратовали эсеры. Павел Петрович не пропустил ни одной недели, болтаясь по Питеру, он сразу сказал:

– Еду в Котельнич, строю свой дом, на раке будет мельница, вверху буду жить с Устиньей, а внизу открою ларек. Вот это дело.

Прошло совсем немного времени, пироги и пышки, которые пекла его жена, имели такой успех, что казна его неуклонно пополнялась. Только недолго радовался наш закаленный эсер. Вдруг пронеслась новая волна, решения сверху, сбоку, снизу – начинается коллективизация, все в колхозы. Возмущению Смертина не было предела. Так его надули, так обманули. Он только поверил, что сможет стать настоящим тружеником и накормить пол-России. И вдруг говорят: «Закрывай, Смертин, свою лавочку, вступай в колхоз». А в деревне уже крик и плач, бабы ревут, мужики куда-то делись. А вокруг только и слышно – колхоз, колхоз, все будут работать вместе, потом на всех поделим то, что наработали, и все будут жить припеваючи. Павел Петрович смотрел своим злым косым взглядом, как сажают в телегу какую-нибудь бабу со всем ее выводком, забирают у нее мешки с зерном и куда-то увозят. Злость в нем разгоралась, лицо становилось еще более злым, взгляд мстительным и… оказался он в отряде, которые борются против продармейцев. И не просто в отряде, они уже имели оружие, прятались в лесах, а как появятся красные продармейцы, из укрытия расстреливали тут же. Чем дело кончилось, легко догадаться. Жену его оставили в покое, дети были уже взрослые, разъехались сами, а постаревшего злобного Смертина сослали в Казахстан на десять лет лагерей.

Ровно через 10 лет, в 1939 году, моя мамочка поехала навестить родителей в деревню Быстрово, взяла меня с собой, и там я увидела затравленного, молчаливого, с глазами исподлобья, Смертина. Ложился он рано, вставал в четыре утра и отправлялся в лес. Людей он не выносил, только волки, зайцы, лисы, барсуки, грузди, белые грибы… Возвращался он всегда с полными корзинами. А мы от страха прятались от него или на сеновал, или под бабушкин полог и там замирали.

Такие вот эпизоды из жизни этого странного озлобленного человека. Он не знал французского языка, не прочитал ни одной французской книги, но как-то идеи, видимо, витали в воздухе, и он питался ими. Разве он не революционер, разве он не продолжает идеи Французской революции? И еще что он учудил. Завел он себе молодуху лет тридцати пяти, которая родила ему ребенка. Старый греховодник.

Все-таки в жизни есть чудеса. Я ни слухом ни духом не думала про Испанию, и вдруг наш Сашка, сын Виктора, звонит мне: «Тетя Ада, поедем со мной в Испанию. Я оплачиваю, вам только быть рядом. Я хочу повидаться с белой обезьяной, ее никто не кормит, в зоопарке забастовка рабочих, ухаживающих за животными».

Он ее звал Снежинка. Утром вставал, ехал к зоопарку и там кормил свою белую обезьяну. Рассказывал ей что-то, она внимательно слушала и глаз с него не спускала. Кто-то скажет «дурак», а кто-то, и я в том числе, скажет: «Какой молодец! Ай да Сашка!» Эпизод, достойный любого романа. Это было самое авантюрное в моей жизни путешествие.

Эпизод 2

Расставаясь после первого курса, мы решили, что каждый год в Пушкинские дни будем встречаться в Петербурге: это будет наша дань великому поэту и прозаику. Мы обе отпросили своих родственников отпускать нас в эти торжественные дни в Петербург.

И вот я уже в поезде, сижу в вагоне, а напротив меня человек огромного роста с большой бородой и в черном одеяле, накинутом на плечи. Холод лютый, февраль месяц. «А, это, наверное, батюшка, священник», – подумала я. Он открывает свой саквояж и достает четвертушку беленькой.

– В этакий мороз можно не только нос отморозить, но и захворать. Барышня, как вы смотрите на то, чтобы мы по несколько глотков сделали и согрели наши внутренности и остались здоровеньки?

Я ответила:

– Но ведь сейчас, кажется, пост!

– Пост не пост, но хвороба хуже.

Как ни странно, я сделала одни глоток, а остальное выпил батюшка. Поезд уже замедлял ход, значит, мы приближались к Московскому вокзалу Петербурга. Мой сосед-великан поднялся во весь свой рост, прищурившись, взглянул мне прямо в глаза и одной рукой полез за пазуху.

– Я ведь сейчас из Грузии, навещал своего приятеля, и подарил он мне, не помыслишь, что.

С этими словами из-за пазухи он вытащил нечто маленькое, завернутое в меха, и сунул мне под нос.

– Боже мой, да это же попугайчик! Он замерзнет! Вот я его и буду греть возле своего сердца.

– Я тебе вручаю. Ты же будешь в каком-то жилом доме. У тебя есть муфта. Сунь его в муфту да беги к своим родным и друзьям, так он сразу и отогреется.

– А как его зовут? – спросила я.

– Зовут его Кенто.

– Спасибо, батюшка.

И вместе с муфтой я сунула попугайчика под пальто.

Эпизод 3

Мойка, дом 12. Вот она, последняя обитель Пушкина. С трепетом в сердце я в который уже раз обошла три комнаты в полной тишине и поспешила по направлению дома моей подружки Веты. Раз ее нет в музее, сейчас я ее встречу на мосту. Быстро-быстро, топая и притопывая, бегу по одному из самых красивых мостов Петербурга. Но что я вижу? Нет никакой Веты, бежит человек в темном сюртуке, а навстречу ему такой же сюртучный господин, только выше ростом на голову, и у каждого в руках пистолеты. Что это, представление, шутка или кино? С замиранием сердца я миновала опасных, подозрительных дуэлянтов и оказалась на том берегу реки, где в пяти минутках ходьбы стоял дом, где жила моя Иветта. Город на Неве полон странностями! Например, справа стоял дом, в котором мы с Ветой несколько раз поднимались по винтовой лесенке и наталкивались не на дверь, не на окно, а просто на заколоченное пространство. Несколько светлых досок, небольшое отверстие – и ни-че-го, пустая ниша. О чем же думал архитектор? Была в этом доме какая-то тайна, но я не стала задерживаться, я помчалась дальше, прижимая попугайчика к сердцу, и оказалась прямо у входа в дом Веты.