Адель Алексеева – Золотой скарабей (страница 33)

С тяжелым сердцем возвращался Воронихин на шхуну…

Медленно шел по берегу Венеции.

Куда идти? К местечку под названием Комо – вдруг строгановский обоз еще там?

Оказавшись у подножия Альп, залюбовался горами. Они были прекрасны, и притягательны, и недостижимы… И не подвластны живописцам, ни Мишелю, ни ему, Андрею…

С тяжелым сердцем возвращался Воронихин на шхуну, а потом шел по берегу Венеции. Отныне его путь – к границе Швейцарии: быть может, там еще строгановский обоз. А если нет – то сразу в Париж.

Добравшись до подножия Альп, в стоптанных донельзя башмаках, залюбовался горами. Они были так прекрасны и так пронзительно голубело над белыми снежными вершинами, что к Андрэ опять вернулось праздничное настроение, которое охватило его с самого начала заграничного путешествия.

Встреча – перед расставанием

Андрей добрался до Комо – и что же? Строгановский обоз был все еще там: ждали возвращения из Петербурга Григория – его вызвали из-за смертельной болезни отца. Мишеля нигде не было видно. Может, он что-то задумал?

Гувернер резок, он хочет всегда быть правым. У него есть теория: собрать несколько умных, предприимчивых людей, во Франции скинуть с пьедестала Людовика XVI, всех сделать равными, а потом то же самое в России.

– Россия – не Франция, да и не Австро-Венгерская монархия! – горячился Павел. – У нас за все должны отвечать и править лично ответственные, энергичные люди, владельцы земли! Их верностью прошлому, заветам предков будет расти наша земля… В нас живет память о деяниях предков… Строгановы послали казаков во главе с Ермаком против хана Кучума.

– Это насилие! – возмущался Жильбер. Павел не сдавался:

– Так должно быть! У нашей истории свои законы, даже Бог не может их менять, хотя ученые и пытаются все переворошить… Возьмите климат – на Урале теперь земля еще не оттаяла, а тут… все цветет. Или местоположение. Здесь же Швейцария – перекрестье всех дорог с давних, римских времен, Запад – Восток, Север – Юг.

Ночью у Андрея в памяти всплывали не горы, а флорентийский собор, построенный Брунеллески. Этот архитектор выиграл соревнование на право строительства после того, как долго держал свой замысел в тайне и лишь пошучивал: «Попробуйте поставить яйцо, да, да, яйцо! – вот это и есть мой замысел. А чертежей я никому не покажу». Рассказывали, что Брунеллески взял яйцо, постучал тупым его концом по столу и сказал: «Вот и вся идея!» И собор Санта-Фьоре приобрел именно такую форму. Знаменитый собор одушевил давнее стремление жителей Флоренции превзойти Рим и добиться независимости. Все это рассказывал друзьям Андрей, показал рисунок – главный купол, боковые стены, баптистерий. Рассказал о натуральности росписей Мазаччо – священные сюжеты ничуть не похожи на русские иконы. На иконах Пермской земли линии гибкие, музыкальные, краски тонкие – старый граф называл их «иконами строгановского письма».

У Донателло, напротив, в изображениях необычайная живость. Перед скульптурой Марии Магдалины, изможденной, раскаявшейся женщины, так и хотелось встать на колени. А в «Давиде» Донателло, в его легкой, самоуверенной фигуре чувствовалось достоинство.

– Вот чего нет у русских! Достоинства! – заметил Ромм.

– Отчего же? – возразил Андрей. А про себя подумал: с графом у них хорошие отношения, они даже спорят, а провожая в Европу, велел Андрею заниматься и деньгами, мол, молодые господа растратятся на пустяки.

Ромм твердил еще про доверчивость и неблагодарность русских. (Знать бы им про царствование Александра II, самого либерального из царей, как устроили на него восемь покушений, забыв о благих его делах! А что говорить о следующем, XX веке. И далее, как народ позволил себя оболванить!)

К вечеру опять зашла речь о Париже. «Там такие дела!» – восклицал Ромм. И Павел ему вторил.

В Париже Павлуша учился у художницы Марии Луизы Элизабет Виже-Лебрен, настоящей аристократки. Очаровательная женщина привлекла, конечно, и Григория. Андрей тоже бывал в этом доме, но думал больше о палаццо, который он мечтал построить для своего покровителя. Придет время, и он сумеет построить в Петербурге настоящее итальянское палаццо для графа Строганова. Муж Марии, сторонник якобинцев Пьер Лебрен, говорил о беспорядках на улицах, о том, что в лавках нет хлеба, город бурлит, всюду толпы, но слишком мал напор.

– Вы, конечно, чужестранец, и вам это неинтересно, а зря! Некоторые русские на нашей стороне. Старый порядок почил, и третье сословие не желает мириться со своим положением – вот увидите, оно покажет себя! Аббат Эмманюэль Сиейес написал книгу, у всех на устах его слова: «Что такое третье сословие? Все. – Чем оно было до сих пор? Ничем. – Чем оно желает быть теперь? Чем-нибудь»… Людовик XVI – ничтожная личность, но он обещает созвать Генеральные штаты, представителей всех сословий. Посмотрим, выполнит ли он обещание! Мы будем требовать свободы, равенства и братства!

Моя жена пишет портреты королевы Марии-Антуанетты, ее детей. К сожалению, она ярая роялистка и ничего не понимает в политике. Молодой человек, вы новичок в нашем городе – это великое чудо, что вы явились сюда, можно сказать, в исторический момент. Скоро придем к власти мы, третье сословие!

Перед закрытой дверью

История – дама требовательная и капризная, а в жанре исторического романа – тем более. Автор не имеет права надолго переноситься в дальние географические широты и оставлять без внимания главных героев, а потому – вернемся снова в Петербург.

Строгановский обоз мы оставили на перекрестке трех дорог – в Италию, Швейцарию, Францию.

Друзья вместе с Андреем Воронихиным бродили по отрогам Альп, по берегам красивейших озер, посещали лекции и ждали возвращения Григория. Молодой барон отметил и девятый, и сороковой день смерти своего отца, и все складывалось недурно, только… Только когда он уже намеревался ехать в Европу, у него со светлейшим дядей вышла пренеприятная история.

Красивый, стройный, прекрасно одетый, в рассеянности шел он по Английской набережной, бросая равнодушные взгляды на встречных дам. Его признала проходившая мимо знаменитая княгиня Голицына и, наведя лорнетку, поманила пальцем:

– Хорош, хорош собой ты, братец! Возмужал. Лицо умное, можно сказать. Давно ли из Парижа?

– Ваше сиятельство, – он приложил свои губы к ее уже стареющей руке. – В скором времени возвращаюсь снова в Швейцарию, учиться, да и за младшим братом в Париже велено присматривать. В голове у него романтические грезы.

– Что это за молодые люди, если не имеют иллюзий?.. А я так люблю Париж и снова собираюсь туда… Не желаешь ли поиграть со мной в карты? Я этот вид времяпрепровождения люблю. В Париже, ах, в Париже я в молодые годы часто проводила часы за зелеными столиками.

– Да, но сейчас в Париже скверные времена, – заметил Григорий. – И вы все-таки поедете?

– Ах, Жорж, любопытство – мой недостаток! Надо взглянуть на беспокойный Париж, к тому же отвезти сына в Страсбург, а потом можно и занять место первой дамы в Зимнем дворце… Жаль, что ты не любитель карт, – вздохнула она.

Он рассмеялся.

– Зато у меня есть приятель, начинающий художник, – великий мастер по картам.

– И где он? Он нашего круга? – оживилась Наталья Петровна.

– Он там, в Париже. Но – не вашего круга.

– Оревуар! – небрежно бросила княгиня, протягивая ручку для поцелуя. Она слыхала, что английский поэт Байрон был так поражен успехом Жоржа у женщин, что собирается сделать его прототипом своего Дон Жуана. Одет как истинный франт – бежевые панталоны, светлые чулки, туфли с серебряными пряжками и, конечно, без парика. Князь Потемкин отменил парики в армии (под ними у солдат заводились насекомые), а следом за армией и светские господа все чаще появлялись без париков. Что делать? Мода – временная и глупая властительница человека!

Жорж миновал уже Дворцовую площадь, половину Невского. Оставалось несколько шагов до Строгановского дворца его дяди – как вдруг хлынул дождь, да такой, что надо было немедленно скрываться. В последнее время в Петербурге дожди перепадали с какой-то зловещей ритмичностью, по два раза на день. Коляски не было, зонта тоже – и Григорий решил переждать непогоду во дворце. Позвонил.

– Здравствуй, братец! – Незваный гость намеревался уже шагнуть в прихожую, но… дворецкий призакрыл перед ним дверь.

– Извиняйте, ваше благородие Григорий Александрович! Принимать никого не велено. Будьте любезненьки, пройдите во флигель, там тепло и сухо.

Григорий оторопел.

– Я не прошу аудиенции, мне надо переждать дождь.

– Просим прощения, пардон… не велено пускать.

Но тут у подъезда остановилась коляска, из нее выскочил человек в черном плаще, показал какую-то карточку – и дворецкий распахнул перед ним дверь. Внешность человека была незнакомая, но она ярко запечатлелась в глазах барона: узкое лицо, черные волосы, зализанные ко лбу, длинный нос…

Григорий был поражен… Как это понять, в чем провинился он перед светлейшим графом? Или там что-то тайное?

А тем временем граф смотрел сквозь мокрое стекло на свой сад – предмет его всегдашней гордости. Увы! Сад было не узнать: мутное колеблющееся марево… Это совсем некстати. Он верил в предзнаменования, и грудь его сжала глухая тоска. Отчего так? Он любезен с дамами, строг со слугами, желанный гость у императрицы и даже у ее строптивого сына, наследника, но именно сегодня – отчего поднялась такая непогодь? Теперь жди мучительного приступа меланхолии.