Адам Робертс – Соддит (страница 22)

— Отпустите меня! — жалобно пропищал соддит.

Однако паук имел другие намерения. Нетерпеливо пыхтя, он вымазал особой секрецией свободную руку Бинго и очистил ее от клея. Затем насекомое прижало эту руку к боку соддита и обвило ее несколькими прочными петлями. К счастью для Бинго (как потом оказалось), паук сделал это несколько поспешно. Когда он поднял жертву и понес ее среди ветвей и сучьев крон, паутина порвалась, и рука Бинго вновь освободилась от пут. Но хитрый соддит прижимал ее к боку, боясь, что паук свяжет его заново, если заметит свою оплошность.

Большое насекомое несло соддита довольно долго. Во время этого сотрясающего и неприятного путешествия по лесу Бинго напрягал мозги, пытаясь что-нибудь придумать. Как сообщить друзьям о своем пленении? Как предупредить их об опасности и попросить о помощи? Будто назло, все умные мысли покинули голову соддита. Впрочем, когда насекомое притащило его в коммуну пауков, он понял, что питал себя надеждами напрасно. С одной из толстых ветвей свисало семь коконов, качавшихся на прочных нитях: шесть связанных фигур были гномами, один — колдуном.

— Вот же беда, — проворчал Бинго.

— Привет, брат, — сказал ближайший к нему гном. — Ты тоже здесь?

Это был Фрили.

— Что с вами случилось?

— Мы увидели, что ты застрял в листве, и Мори решил вернуться к первоначальному плану. Нам, гномам, всегда ближе планы, в которых можно помахать топорами. Поэтому мы пошли к нашим тюкам, а эти гадкие пауки уже протянули через тропу невидимую нить на высоте шести дюймов. Мы зацепились за нее — кто голенями, кто ботинками. Все попадали и прилипли к паутине. В принципе, мы могли бы снять обувь и уйти. Но бороды — другое дело, сам понимаешь. Затем на нас набросились пауки. Они связали всех и принесли сюда.

— По крайней мере, мы перебрались через заколдованный ручей, — донесся голос из качавшейся линии коконов. — Насекомые перетащили нас по веткам.

Бинго узнал голос Мори. Такой ход событий доставил ему мало радости.

Рядом сновали пауки. Он перебегали с ветки на ветку по тонким нитям паутины и создавали впечатление какой-то групповой активности. В отличие от людей, склонных выращивать бороды на лицах, пауки предпочитали разводить растительность на многочисленных ногах. Кроме того, их тела были покрыты черной щетиной, короткими ресничками и прочими формами специально укороченных волос. Эти существа считались непревзойденными производителями шелка и толстых нитей, из которых они сплетали различные вещи — в том числе и смертельно опасные предметы. Огромным спросом пользовались их шарфы — теплые и симпатичные (если, конечно, содрать с них паучьи украшения). Неутомимые пауки вязали свитера, носки, одеяла, создавали мягкую мебель, черепичные плитки, ботинки, парики, фермерскую утварь и липкие мечи. По правде говоря, паучьи изделия во многом превосходили аналогичные товары других фирм, но их основным рынком сбыта являлись восточные земли, лежавшие за Мойпрофилем и населенные угрюмым неприветливым народом. Помимо прочего, пауки охотно брались за особую работу, если их заказчики могли оплатить свои странные просьбы — например, они проникали в дома людей и в качестве первоапрельской шутки покрывали все веши паутиной. Когда какой-то прожженный жених бросал свою девушку у алтаря, злопыхатели часто вызывали пауков и просили их оплести ее спальную — да и саму невесту — паутиной, чтобы обманутая жертва почувствовала себя еще более безутешной и обиженной.

Интересно, что бойкая торговля не пробудила у пауков любви и дружбы к обитателям равнин. Хотя вторая сторона вела себя аналогично. Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что люди ненавидели этих насекомых. Не все, конечно, но многие. А те, кто симпатизировал паукам, — я не могу найти другого слова — были извращенцами[30]. Все остальные представители человеческого рода питали к восьмилапым тварям рефлекторную ненависть. При виде пауков они вздрагивали, взвизгивали, убегали или говорили что-то вроде: «Ой! Фу! Фу! Брр! Рейчел! Рейчел! Ты не могла бы прийти и помочь мне немного! У нас в гостиной огромный паук...» Да, люди торговали с ними, потому что они торгуют с кем угодно и чем угодно, если кто-то дает им что-то нужное для них. Но каждый человек считал пауков ужасно отвратительными — прямо-таки до мурашек на коже и холодка по спине.

Вот какими были пауки. Даже самые приятные из них.

Это общественное мнение повлияло на обитателей Мойпрофильного леса. Они стали злыми и замкнутыми. Поначалу они были просто злыми тварями, но однажды один паук вернулся из дальних путешествий с кипой социалистических брошюр и так называемых основополагающих работ[31], после чего вся коммуна превратилась в политизированное сообщество. Пауки перестали быть злыми тварями и превратились в радикально воинствующих левых[32]. Они остро осознали социальные антипаучьи предубеждения и идеологическую угнетенность трудящихся пауков во всем Верхнем Средиземье, где их считали ненавистными изгоями и проявляли к ним ярко выраженную реакционную диктатуру фашизма. А почему? Почему, я вас спрашиваю? Позвольте указать вам, товарищи, истинную причину подобной ситуации! Пауки представляют собой архетип пролетариев, неутомимых тружеников, чей труд эксплуатируется каждым человеком — будь то контроль числа паразитов, плетение или текстильная промышленность. Я не ошибусь, если назову такое отношение ползучим империализмом той клики, которая сейчас стоит у власти. И, конечно, товарищи, паукам давно пора сформировать свою партию и выразить протест на площадях и улицах! Пауки всех стран, объединяйтесь! Нам нечего терять, кроме своих липких нитей!

Когда Бинго понял серьезность своего положения, он возблагодарил судьбу за то, что его правая рука осталась не связанной. Однако долгие и безуспешные попытки выпутать левую руку привели лишь к двум сломанным ногтям. Нити оказались слишком крепкими и липкими. Он осмотрелся по сторонам. Его свободная рука могла дотянуться только до нескольких веточек и листьев.

Бинго решил, что пора начинать разговор об условиях освобождения из плена.

— Эй! — позвал он. — Алло! Прошу прощения!

Один из жирных пауков прервал процесс суетливого бега и придвинул блестящую морду к лицу соддита.

— Да?

— О огромный и сильный паук, — сказал Бинго, пустив лишь небольшого «петуха» дрожащим голосом, — могу ли я обратиться с краткой речью к вашему великому и грозному монарху? К королю или королеве, я, увы, не знаю... К тому правителю, который ведет ваш народ к процветанию. Если только вы не против, сэр.

То был абсолютно неправильный способ обращения к пауку-пролетарию. Насекомое уставилось на соддита большими красными глазами. Бинго мог видеть в них собственное лицо, искаженное выпуклой поверхностью. Он как бы смотрел на себя, глядящего на него, и это было очень странно.

Затем паук заговорил:

— Во-первых, твое допущение, что я мужчина, очень спорно. Вполне очевидно, что такое предположение о моей половой принадлежности основано на гипертрофированном маскулинизме и фаллоэгоцентрических предрассудках мужской человеческой особи. Совершенно случайно ты оказался прав. Я действительно самец. Но мой пол не может быть приемлемым аргументом в нашем политическом споре.

Бинго не успел отследить ход его мыслей и на всякий случай согласился:

— Да! Конечно!

— Во-вторых, — продолжил паук, — твое нелепое заявление демонстрирует абсолютно неверную гипотезу о том, что наш коллектив иерархически управляется каким-то фашистом-диктатором или монархом. Я мог бы счесть твои слова за оскорбление, не будь они настолько явным архаическим пережитком упраздненной идеологии. Подобные идеи в постсовременной истории вызывают у нас лишь иронию.

Бинго попытался переварить эти фразы, но они застряли в его уме, как сырое яйцо, проглоченное вместе со скорлупой.

— Действительно, — сказал он неопределенным тоном.

Тем не менее паук нисколько не смягчился и даже, наоборот, рассердился еще больше.

— Как это типично для узколобых, тощих, империалистически настроенных и невежественных врагов восьминогого трудового класса! — резюмировал он.

Насекомое презрительно фыркнуло и скрылось в листве.

— Куда он убежал? — спросил Фрили.

— К своему вождю, — ответил Бинго. — Думаю, нам нужно провести переговоры и обсудить условия освобождения.

Однако прошел час, за ним — другой, и соддит понял, что пауки решили оставить их висящими на ветке до тех пор, пока они не умрут.

— Тебе не кажется, что они планируют съесть нас живыми или мертвыми? — спросил он у Фрили.

— Если только они не собираются использовать наши тела как праздничные украшения, — ответил гном.

Бинго задумался.

— Мори! — позвал он. — Мори! Мы должны докричаться до Гэндефа. Он может вызвать магические чары и спасти нас из плена.

— Твой оптимизм, приятель, тронул мое сердце, — отозвался гном. — Хотя он абсолютно неуместный. Ладно, парень, я попробую.

Колдун спал. Бинго просто не понимал, как старик мог дрыхнуть в такой критический момент. Тем не менее он спал. Мори кричал что было сил, однако в уши колдуна не проникало ни звука.

— А я что говорил! — в конце концов пожаловался гном. — Он глух, как мяч для регби.

— Минутку, — сказал Бинго.

Вытянув свободную руку, он ухватился за тонкую ветвь. Затем, напрягая мышцы и переставляя пальцы все дальше и дальше по ветви, он отклонился от вертикальной оси, разжал руку, качнулся по дуге и пролетел в нескольких дюймах от свисавшего кокона Фрили. Импульс маятника потащил его связанное тело назад. Бинго потел от страха и усилий, но раскачивался снова и снова. Когда отклонение от оси достигло примерно сорока градусов, он перешел к активной фазе действий. На этот раз во время полета соддит столкнулся с Фрили — да так, что из легких вышибло дух. Фрили охнул от удивления, ткнулся в Фэйлина, тот — в Она, затем пришла очередь Торри, Гофура и Мори. Внезапно Гэндеф, находившийся на дальнем конце линии, взлетел в воздух.