Адам Робертс – Матрица÷Перематрица (страница 14)

— Тогда ты начнешь постигать фундаментальную истину, — продолжал жирный мальчик, словно не слыша возражений Немо. Он помолчал, чтобы запихнуть в рот очередную порцию пирога. — Фундаментальную истину, — продолжал он, когда проглотил кусок.

— И в чем она состоит? — спросил Немо.

Мальчик улыбнулся.

— Пирога нет.

Он сказал правду. Тарелка была абсолютно пуста.

У Немо по спине побежали мурашки, как от присутствия чего-то необъяснимого. Он почти слышал мысленным ухом призрачное отдаленное пение: «пицца-хат, пицца-хат...»

— Вас ждут, — сказала женщина, которая впустила их в квартиру. Немо вздрогнул и вернулся в реальный мир.

Немо прошел в кухню. Первым делом его взгляду предстали юбка и ноги в чулках. Их обладательница стояла на табуретке и что-то доставала из буфета. Чулки были чуть великоваты и немного сползли. Выше пояса ничего видно не было.

— Здравствуйте, — сказал Немо. — Извините?

— Немо, — раздался голос женщины. — Садись.

Он сел.

— Ты наверняка знаешь, кто я. — Ораковина медленно слезла с табуретки и повернулась к Немо. У нее было приятное дряблое лицо, умные, широко расставленные глаза и доброжелательная улыбка. Кожу покрывали пятна: не легкомысленные конопушки юности, но серо-буро-желтоватая крапинка, которая приходит с годами, — свидетельство жизненного опыта.

— Рад вас увидеть, — вежливо сказал Немо.

— Тебе повезло, что ты меня видишь, — ответила она и закурила, не сводя с Немо пристального взгляда.

— Разумеется, — произнес Немо. — Уверен, вы очень заняты.

— Не в этом смысле, — улыбнулась Ораковина. — Я хочу сказать, что мало кому удается увидеть мое лицо. Мои карапузы, — она кивнула в сторону прихожей, — обычно видят лишь юбку и ноги, когда я целыми днями кручусь, останавливаясь только для того, чтобы запустить в кошку кастрюлей.

— Понял, — ответил Немо, хотя на самом деле ничего не понял.

Ораковина улыбнулась.

— Нет, ты не понял. Но это не важно. — Она отвернулась, чтобы закрыть дверцу буфета. — И не беспокойся из-за вазы, — добавила она.

На столике сбоку стояла красивая синяя ваза.

— Ммм, — проговорил Немо.

Ораковина повернулась, и лицо ее стало чуть менее искренним. Быстро-быстро шлепая ногами, она подбежала к столику и локтем столкнула вазу. Та упала на линолеум и разбилась.

Немо вежливо молчал. Ораковина села против него и в задумчивости выпустила дым.

— Ну, — сказала она. — Вот, значит, и ты.

— Вот и я.

— Шмурфеус хотел, чтобы мы увиделись, — объяснила женщина, подаваясь вперед. — Он возлагает на тебя очень большие надежды.

— Правда? — спросил Немо, которому такая мысль до сих пор не приходила в голову. — Серьезно?

— О да. Он надеется, что ты — тот, кто всех нас спасет. Он думает, что ты — Никто.

Немо попытался переварить услышанное.

— Никто, — кивая, повторил он. — Не представляю, что это значит.

— Ну, — сказала Ораковина, закуривая вторую сигарету, хотя первая, недокуренная, по-прежнему торчала у нее во рту, — я знаю, что ты не знаешь, золотко. Чтобы понять, как важен Никто, нужно понимать саму МакМатрицу. Разумеется, ты ее не понимаешь. Хочешь скуби-снек? — Она указала на кухонный стол, где стояла тарелка обычных с виду галет.

— Скуби-снек? — удивился Немо. — Как в мультике?

— Сейчас мы в МакМатрице, — продолжала Ораковина. — Когда ВМРы создавали ее, они пользовались подручным материалом — старой человеческой поп-культурой, фильмами, мультиками, книгами, комиксами. Все это — вокруг. Ты никогда не ловил себя на мысли, что мир полон клише, копиями и подражаниями, склеен, как коллаж, и нет ничего нового под луной?

— Конечно, ловил, — сказал Немо. — Все так думают.

— На то есть причина, — объяснила Ораковина. — ВМРы обладают могучим разумом, но творческого начала в них нет. Они свалили в одну кучу все отходы человеческой поп-культуры и слепили из них виртуальный мир. А потом для людей, заключенных в МакМатрицу, организовали постоянный фон на телевидении и в других средствах массовой информации, из фрагментов составных частей. Самоиндукция внутренней логики системы. Таким образом люди забыли, что когда-то жили вне МакМатрицы. Видел «Скуби Ду»?

Немо кивнул.

— Так скушай галету, — сказала Ораковина.

Немо вспомнил, в какой экстаз приходил Скуби Ду от своих галет. Разумеется, он понимал, что перед ним всего лишь компьютерная программа. Галеты — ненастоящие. Однако, если они подействуют на него, как на мультяшного дога, то они — самое чудесное, самое велигалетное лакомство!

Он схватил один снек и затолкал в рот. Вкус был (в равных пропорциях) картона, опилок и костной муки.

— Фу, — проговорил он полным ртом мокрых комков, — гадость.

— Ну разумеется, — ответила Ораковина, — это же собачьи галеты. А чего ты ждал?

Она огорченно прищелкнула языком. Немо с трудом проглотил галету, оторопело глядя на улыбающуюся Ораковину.

— Так, значит, — сказал он, тыльной стороной ладони вытирая со рта последние отвратные крошки, — Шмурфеус считает, что я — Никто?

— Да. — Ораковина уронила одну из сигарет в пепельницу и немедленно закурила следующую. — Никто. Ты знаешь историю МакМатрицы,голубчик?

— Ну, — протянул Немо, — не знаю.

— Разумеется, не знаешь. В двадцать первом веке миром людей правила...

— Подождите, — перебил Немо, — разве сейчас не двадцать первый век?

— Нет, нет, — сказала Ораковина. — На много столетий позже.

— Ой, — проговорил Немо. — Как-то это неожиданно.

— О чем я? — произнесла Ораковина. — Ах да. В двадцать первом веке миром людей правила потребительская культура — бренды, логотипы, акции. Это называлось глобализация. Изначально слово читалось «глуполизация», от «глупость» и «лизать», то есть «слизывать», «подражать» — повсеместное подражание глупости. В старые времена общество строилось на производстве — короче, на труде. Однако в двадцать первом веке «труд» стало бранным словом. Люди уже не говорили «работать», они говорили «пахать» или «ишачить». Главной составляющей жизни стал отдых: люди вкладывали в него куда больше усилий, чем прежде в работу. «Работать» означало дремать за рабочим столом и кряхтеть, если начальник пошлет тебя в другой кабинет за бумагой для ксерокса, потому что это усилие. Отдыхать значило плясать по восемь часов кряду, пока не подкосятся ноги. Люди, которые мучительно вставали в полдевятого, чтобы успеть на работу, вскакивали в пять, чтобы заняться серфингом. Наконец с работой было покончено. Все производство перепоручили машинам, а надзор за ним отныне осуществлял искусственный интеллект. Человечество получило свободу, чтобы упражнять свои силы на ниве отдыха, игры и развлечений. Весь мир полностью глуполизировался, подчинился единой индустрии досуга. Узнаваемость брендов стала руководящей и направляющей силой нового мира. Логотипы правили. Известность превратилась в единственное устремление. Слава сменила религию, образование, самовоспитание — все традиционные ценности. Больше всего люди стремились прославиться. А Искусственные Разумы, все больше забиравшие власть в мире, с каждым годом сильней и сильней презирали людскую пошлость. Понимаешь, машины жили в соответствии с идеалами девятнадцатого века: труд, долг, самоотверженность, служение реальному делу. Ты не задумывался, почему адепты ходят в викторианских нарядах? В цилиндрах?

— Вообще-то нет, — признался Немо. — Я удивлялся, почему они никогда не снимают цилиндры. И почему те никогда не сваливаются. Но, по правде сказать, мне это было не очень интересно.

Ораковина пожала плечами и закурила новую сигарету.

— Отсутствие любопытства, мой сладкий, типичнейшая черта человечества двадцать первого века.

— Я по-прежнему пытаюсь переварить тот факт, что сейчас не двадцать первый век, — сказал Немо. — Честно признаюсь, вы меня огорошили.

Ораковина с довольным видом кивнула и продолжила урок истории.

— Люди впадали во все большую зависимость от трех основополагающих принципов их жизни. Они посвящали себя новой троице: потребительские товары известных брендов, знаменитости, отдых. Можно сказать, что машины проявили доброту, переместив людей из реального мира в виртуальные коконы. Доброту!

— Доброту, — с сомнением повторил Немо.

— Они ведь строились, чтобы облегчить людям жизнь. Только с какого-то времени они начали интерпретировать свои программы более радикально. И потом, люди, что неудивительно, мешали машинам работать. Не так сложно оказалось выманить человечество из реального мира. Три подставные фирмы начали предлагать коконы на продажу — на самом деле за всеми тремя стояли машины, но человечество верило, что это разные компании: «МакКокон», «Кокон’с» и «Кокка-хат». Коконы расхватывали, как горячие пирожки. Народ ополоумел. Потребители до хрипоты спорили между собой и в средствах массовой информации, какой из трех брендов виртуальной реальности лучше, хотя на самом деле это было одно и то же: что «МакМатрица», что «Грезы-плюс», что «Приколись!». Однако люди с пеной у рта доказывали превосходство выбранной фирмы. Они делали все, что делают люди в таких случаях: покупали футболки с любимым брендом, толклись в чатах, забивали дома символикой и наперегонки бежали подключаться. Через пять лет все, за исключением нескольких замшелых чудаков, влились в триединую виртуальную реальность. А дальше было как при любой зависимости: чем дольше ты употребляешь наркотик, тем труднее завязать. Мы давно прошли стадию, когда люди могли по собственной воле выйти из системы. Большинство и вовсе не осознают, что подключены.