Адам Нэвилл – Ужасы (страница 89)

«Что требуется сделать, чтобы покончить с этим? — спросил я. — Какие слова нужно произнести?»

У него стучали зубы. Было сложно разобрать, что он говорит. Но в итоге я понял.

«Когда… солнце… взойдет…» — выговорил он.

«Так вы все равно не в силах это остановить?»

«Нет, — выдохнул он. — Нет… другого… способа…»

Потом он умер. Можете вообразить мое отчаяние. Я ничего не мог поделать. Не существовало способа вытащить оттуда Элизу, не разделив судьбу Вальтера. Да, кроме того, она все равно не пошла бы. До восхода оставалось еще не меньше часа. Все, что я мог, — это сделать то, что я и сделал: перелез через стену и принялся ждать. Звуки были кошмарные. В некотором смысле они были даже хуже зрелища. Она уже должна бы была падать от изнеможения, но она продолжала. Иногда вздыхала, иногда всхлипывала, иногда стонала. Нет, поймите меня правильно, это вовсе не был отчаянный стон женщины, сознающей, что она находится в объятиях мертвецов. Это был стон женщины, получающей ни с чем не сравнимое удовольствие, женщины, находящейся на вершине блаженства.

За несколько минут до восхода звуки затихли. Только когда они прекратились окончательно, я отважился заглянуть за стену. Элизы не было. Ее любовники валялись на земле, изможденные, как, наверное, могут быть измождены только мертвецы. Облака на востоке светлели. Полагаю, возвращенная к жизни плоть боится света, поскольку когда исчезла последняя звезда, то же самое произошло и с последним мертвецом. Все они заползли обратно в могилы и прикрылись землей, какой были засыпаны их гробы…

Голос Геккеля в последние минуты упал до шепота, а теперь умолк совсем. Мы сидели, не глядя друг на друга, погрузившись в глубокое молчание. Если у кого-нибудь из нас и промелькнула мысль, что рассказ Геккеля вымышлен, то его побелевшая кожа, слезы, которые время от времени наворачивались у него на глаза, гнали прочь подобные сомнения, во всяком случае пока.

Конечно же, первым нарушил молчание Пуррацкер.

— Так, значит, ты убил человека, — подытожил он. — Я поражен.

Геккель посмотрел на него.

— Я еще не завершил свой рассказ, — сказал он.

— Господи… — пробормотал я, — неужели еще не все?

— Если вы помните, я оставил все книги и еще подарки, которые купил в Виттенберге для отца, в доме герра Вольфрама. Поэтому я вернулся туда. Я был в каком-то чудовищном оцепенении, мой разум все еще не мог осознать того, что я видел.

Подходя к дому, я услышал пение. Пел звонкий веселый голос. Я подошел к двери. Мои пожитки так и лежали на столе, где я их оставил. Комната была пуста. Молясь, чтобы меня не услышали, я двинулся вперед. Когда я забирал свои книжки по философии и подарки для отца, пение оборвалось.

Я бросился к двери, но не успел добраться до порога, как появилась Элиза с ребенком на руках. После ночных похождений выглядела она, ясное дело, кошмарно. Ее лицо, руки, пышные груди, к которым сейчас прильнул младенец, были сплошь исцарапаны. Но, несмотря на все это, глаза ее светились от счастья. Она была совершенно довольна жизнью в этот момент.

Я подумал, может быть, она не помнит, что с ней было. Может быть, некромант погрузил ее в какой-то транс, так я рассудил, и вот теперь она очнулась и все прошлое стерлось из ее памяти.

Я начал было объяснять ей, что случилось.

«Вальтер…» — начал я.

«Да, я знаю… — отозвалась она. — Он мертв. — Она улыбнулась мне улыбкой ясной, словно майское утро. — Он был уже старый, — произнесла она будничным тоном. — Но он всегда был добр ко мне. Из стариков получаются самые лучшие мужья. До тех пор, пока не задумываешься о ребенке».

Должно быть, я перевел взгляд с ее лучащегося счастьем лица на младенца, сосущего грудь, потому что она сказала: «О, этот ребенок не от Вальтера».

Говоря, она нежно оторвала младенца от груди, и тот развернул ко мне голову. Он был идеальным плодом союза жизни и смерти. Личико его было розовым, а ручки и ножки пухлыми от материнского молока, зато глазницы глубокие, как могила, а рот такой широкий, что все зубы, которые вовсе не были зубами младенца, обнажены в вечной ухмылке.

Мертвецы, судя по всему, даровали ей не только наслаждение.

Я выронил книги и подарки для отца здесь же, на пороге. Я выскочил обратно в свет дня и побежал — о Господь, Отец наш Небесный, как я побежал! — напуганный до глубины души. Я несся очертя голову, пока не выбежал на дорогу. Хотя я не испытывал ни малейшего желания снова проходить мимо кладбища, у меня не оставалось выбора: это была единственная дорога, какую я знал, и я не желал заблудиться, я мечтал попасть домой. Мечтал о церкви, алтаре, покаянии, молитвах.

Движение здесь, судя по всему, было не особенно оживленным, и если кто-нибудь и проезжал с наступлением утра, то, наверное, решил оставить тело некроманта там, где оно и лежало: у стены. Только у него на лице сидели теперь вороны, а лисы трудились над руками и ногами. Я прокрался мимо, не нарушив их пир.

И снова Геккель замолчал. На этот раз он испустил долгий-долгий вздох.

— Так вот, господа, именно поэтому я бы посоветовал вам проявлять осторожность, вынося суждения о таких людях, как этот Монтескино.

Он поднялся, договаривая последнюю фразу, и пошел к двери. Конечно же, у нас было полно вопросов, но никто не стал задавать их в тот момент. Мы отпустили его. И, что касается меня, с радостью. С меня было довольно ужасов.

Думайте, что хотите. Я до сего дня не знаю, поверил ли в эту историю или нет (хотя не вижу ни одной причины, с чего бы Геккелю придумывать такое. Как он и предсказывал, отношение к нему сильно переменилось с той ночи, его начали сторониться). Суть в том, что его рассказ до сих пор преследует меня, частично, как я подозреваю, потому, что я так и не составил окончательного мнения, ложь это или нет. Я иногда задумываюсь, какую роль сыграл он в моей жизни, может быть, моя тяга к практицизму — моя преданность методологии Гельмгольца — до какой-то степени является следствием того часа, проведенного в обществе Геккеля, и его рассказа.

Полагаю, не один я продолжал размышлять над тем, что услышал, хотя в последующие годы я все реже и реже виделся с остальными участниками нашего кружка. Когда мы все-таки встречались, разговор часто заходил о той истории, и голоса наши затихали почти до шепота, как будто нам было стыдно признаться, что мы все еще помним рассказ Геккеля.

Несколько человек из нашего кружка, я припоминаю, даже попытались отыскать в истории слабые места, доказать, что это чепуха. Вроде бы Эйзентраут утверждал, будто проделал описанный Геккелем путь из Виттенберга в Люнебург, и заявлял, что рядом с дорогой нет никакого кладбища. Что же касается самого Геккеля, он воспринимал подобные обвинения в нечестности совершенно равнодушно. Мы попросили его рассказать, что он думает о некромантах, и он нам рассказал. Ему больше нечего добавить по данному вопросу.

И он был по-своему прав. Это всего лишь история, рассказанная жаркой ночью много лет назад, в те времена, когда я еще лишь думал о том, кем стану.

И вот теперь, сидя здесь перед окном, сознавая, что у меня уже никогда не будет сил, чтобы выйти за порог, и скоро я должен буду отправиться вслед за Пуррацкером и остальными, я ощущаю, как ко мне подкрадывается страх, страх перед тем кошмарным местом, где смерть держит в пасти прекрасную женщину, а та стонет от наслаждения. Я, если хотите, все эти годы бежал от истории Геккеля, прятал голову под одеялом здравого смысла. Но теперь, в конце, я вижу, что мне негде укрыться от нее, точнее, от ужасного подозрения, что в ней, этой истории, содержится ключ к главным законам, на которых зиждется мир.

Брайан Ламли

Порча

Брайан Ламли много путешествовал, бывал в США, Франции, Италии, Германии, на Кипре и Мальте, не говоря о многочисленных греческих островах. Ему нравится летать на дельтаплане в Шотландии и ловить осьминогов в Греции. Ламли часто посещает Средиземноморье, чтобы побаловать себя мусакой, рециной, узо и, конечно же, метаксой. Писатель с женой-американкой Барбарой Энн живет в Девоне, Англия.

Не так давно вышедшей книгой «Гарри Киф. Некроскоп и другие» («Harry Keogh: Necroscope & Others») автор завершает эпическую сагу «Некроскоп» («Necroscope»), составляющую четырнадцать томов. Этот цикл издавался в тринадцати странах, причем только в США продано более двух миллионов экземпляров.

Перу Ламли принадлежит около пятидесяти произведений, большая часть из которых издана в последние двадцать три года. До этого он двадцать два года посвятил военной службе.

Ламли давно считался мастером «мифов Ктулху», поджанра, сформировавшегося под влиянием работ Лавкрафта, но только в 1986 году, оставив карьеру военного, писатель выпустил новаторский роман ужасов «Некроскоп» о Гарри Кифе, человеке, умеющем говорить с мертвыми, и в одночасье стал знаменитым. Двадцать лет спустя «Subterranean Press» осуществило переиздание этой книги в роскошном оформлении со множеством иллюстраций Боба Эгглтона.

В 1998 году на Всемирном «хоррор» конвенте (World Horror Convention) в Фениксе, штат Аризона, Ламли был удостоен престижного звания Мэтра.

«Невозможно отрицать влияние Лавкрафта на мою „Порчу“, — признается автор, — потому что лавкрафтовские Морские Существа, так замечательно изображенные в его повести „Морок над Инсмутом“ („Shadow Over Innsmouth“) и мелькающие в других произведениях, всегда очаровывали меня. И не только меня, а целое поколение авторов, многие из которых родились спустя годы после трагической безвременной кончины мастера.