Адам Нэвилл – Ужасы (страница 8)
— Произошли… перемены, сэр. — Он сделал паузу, глубоко вздохнул. — Перемены с нашей… землей. С Прагой. — Английский давался ему трудно, слова как бы выползали из самой глубины его груди и, отчетливые, короткие, тяжело падали с языка.
— Перемены? В status quo?[22]
Он медленно кивнул.
Я рискнул:
— Ваше правительство, пан, оно не следует всем идеалам перестройки. Я говорю о Гусаке.[23] Ваша группа не согласна с ним?
Рассеянная улыбка. Любезная, затем резкая — он бросил взгляд на огни Праги на том берегу и чайку, кружащуюся над водой.
— Нас… не омывает море.
Смутившись, я попросил его повторить. Он повторил и добавил:
— Великое море. Его недостает. Они скучают. — Глаза старика следили за каллиграфическим полетом птицы. Я невольно заметил, какие гладкие у него волосы. — Более того, эти… севшие на мель… здесь.
— Боюсь, мистер Хастрман, я вас не понимаю.
Улыбка. На миг глаза его блеснули, словно поймав лучи меркнущего солнца.
— Все мы, пан. Прага. Чехи. Наша страна. Земля заперта, стиснута, окружена. Страна… должна коснуться моря, сэр.
Я невольно вспомнил «Зимнюю сказку» Шекспира — ну, то место, где сицилийский корабль пристает к богемскому берегу.
— Это создаст трудности для вашего народа, — сказал я. — В вашей истории была уже, как бишь там, битва у Белой Горы,[24] верно? После этого прискорбного поражения…
— Море… очищает. — Должно быть, он не слушал меня. Дыша широко открытым ртом, старик помолчал немного, затем продолжил: — Энергия… копится. Мы стареем. Озера, реки…
— Тогда поговорим о переменах, пан. — Я неуклюже попытался сменить тему, вернуть беседу с небес — точнее, с вод — на землю. — Ваше правительство, возглавляемое Гусаком, продолжит то, что они называют «нормализацией», и внутренняя политика станет еще жестче, вне зависимости от желаний Советов.[25] Вы согласны?
Левой рукой старик погладил свой серебристый воротник; этот небрежный жест отчего-то показался мне далеко не случайным.
—
Он оценивающе посмотрел на меня, втянул открытым ртом солидную порцию воздуха и выдохнул.
— Пан Хастрман, мне хотелось бы больше узнать о группе, которую вы представляете.
Голос старика упал, став почти неслышным:
— Я принес… предложение. Встретиться.
Хастрман застал меня врасплох.
— Еще раз?
Он мотнул головой:
— Я… только посланник.
Старик сунул руку за пазуху, вытащил ее — и между его указательным и большим пальцами тускло блеснуло золото.
Кольцо.
Неотрывно глядя мне в глаза, он протянул вещицу.
И уронил кольцо на мою ладонь.
Тяжелый перстень зеленоватого золота — словно впитавший в себя оттенок стариковского плаща — с тонким узором из крошечных звезд по ободку, оплетенных филигранью в виде комет и волн.
— По нему она… узнает вас.
— Кто «она», пан?
Он возвел глаза к небу — за миг до того, как чайка с криком пронеслась над нашими головами и спланировала к воде.
Сжав кольцо в кулаке, я следил за кружением птицы, и тут заметил мост, торопящихся пешеходов и одинокую фигуру в толпе, шагающую медленнее остальных. Черный силуэт на фоне затянутого тучами неба показался мне знакомым: мятая куртка, копна темных волос. Человек смотрел в нашу сторону.
Агент госбезопасности. Я точно знал, что это он.
Хастрман по-прежнему глядел на чайку.
Я предложил:
— Может, пойдем, пан?
Он вроде бы понял, еще раз глубоко вдохнул, поднялся, и секунду спустя мы уже брели вдоль берега.
Однако вскоре он замедлил шаг и остановился.
— Вам надо присесть? — поинтересовался я.
— За нами… следят?
Я рискнул оглянуться, но никого не увидел ни на ближайшем мосту, ни на лестницах, ни на острове.
— Не знаю, не уверен.
Хастрман уставился на мою руку, на кольцо.
— Тут есть монастырь, пан, в Нове Месте. Эмаузы.[26] — Он произнес это слово очень резко и ткнул пальцем куда-то южнее Народного Театра. — Это костел — церковь — место встречи.
— Костел Эмаузы.
Старик выпрямился, как будто в плечи его влилась сила.
— Вход… там. В доме пастора, на северо-восточном углу. Лестница вниз. Один из наших встретит вас, пан. И проводит к… нужному месту, вниз.
Вспомнив о своих изысканиях, я спросил:
— В катакомбы?
Он кивнул:
— Там нет… оккупантов этого города. — Звук его голоса почти растворился в плеске реки.
— Когда?
— Завтра.
— Мое начальство в институте, пан, — у них может возникнуть ряд вопросов. Возможно, они запретят мне идти на подобную встречу.
— И все же она будет ждать. Завтра. Внизу. В двадцать один час.
— Ее имя, пан?
Старик улыбнулся — такие улыбки не забываются.
— Милована.[28]
Я повторил про себя имя, снова уловив в морозном воздухе запах имбиря и стружки.
— Если мое начальство согласится, я буду там. Если нет, договоримся о чем-нибудь другом.
Кивнув, Хастрман на миг прикрыл глаза.
—