Адам Нэвилл – Ужасы (страница 48)

Художнику пока еще не удалось понять, насколько Рэтчу нравятся его новые работы, но он чувствовал, как внутри разрастается надежда. Галерейщик не произнес ни слова с тех пор, как начал свой медленный обход владений Барстоу, но он был столь явно поглощен картинами и так внимательно их изучал, что художника охватило воодушевление.

Время от времени Рэтч в молчании замирал перед какой-нибудь из картин, созерцая ее задумчиво и неторопливо, и это был очень хороший знак, но, когда он стянул наконец перчатки и затолкал их в карман своего каракулевого пальто, чтобы поднять руку и легко ущипнуть толстыми, но чуткими пальцами свои сладострастно надутые губы, Барстоу охватило истинное ликование, ибо по многолетнему опыту он знал, что этот жест означает полнейшее и окончательное одобрение.

Прошел добрый час, показавшийся художнику веком, когда Рэтч наконец остановился перед финальной картиной: это было огромное полотно, изображавшее обнаженную женщину гигантских размеров, мечтательно глядевшую в центральное окно этой самой художественной мастерской, наблюдая за голубями, которые клевали с карниза хлебные крошки.

Рэтч долго простоял без движения, в полном молчании, а затем его губы искривила довольная гримаса, медленно расплывшаяся в улыбку, которая становилась все шире и шире, пока Рэтч не обернулся к Барстоу, чтобы в полной красе продемонстрировать ему свой знаменитый пугающий оскал и взорвать затянувшуюся тишину яростными аплодисментами.

— Браво, Кевин, браво! — воскликнул он, широко раздвинув руки, подобно конферансье знаменитого цирка, и окидывая счастливым взглядом картины, во множестве расставленные у стен. Эрнестина, которая все это время таскалась по пятам за своим боссом, безмолвно наблюдая за происходящим, признала наконец перспективность предлагаемого арт-проекта, обозначив это тем, что извлекла из своего портфеля блокнот и тут же принялась торопливо стенографировать каждое произнесенное слово, могущее иметь историческое или юридическое значение.

— Спасибо, Макс, — ответил Барстоу. — Большое тебе спасибо!

— Да нет, Кевин, что ты! Это тебе, тебе спасибо! — возразил Рэтч, изящным жестом обводя комнату своей огромной лапой. — Ты не только обеспечил и себе, и моей галерее невероятную прибыль; я убежден, что ты снискал себе вечную и бессмертную славу!

Кровь ударила Барстоу в голову, и он несколько мгновений пребывал в страхе, что сейчас рухнет в обморок от счастья. Галерейщик всегда подбадривал его, иногда даже весьма недвусмысленно, но такой головокружительной похвалы художник еще не удостаивался ни разу.

В полуобморочном состоянии, затуманенным взглядом он наблюдал, как Рэтч вальсирует от картины к картине, нежно похлопывая их по верхней рейке подрамника или поглаживая по боковым сторонам, а порой даже останавливаясь, чтобы вдохнуть аромат красок.

— Ради этих полотен, дружище, ты и явился на свет, — приговаривал он. — Все, сотворенное тобою прежде, было лишь обещанием, туманным намеком на то, что ты создал теперь!

Он остановился перед картиной, изображавшей горбатого, гротескного продавца газет, который подслеповато выглядывал из маленького темного окошечка своей конуры, примостившейся на тротуаре, сплошь оклеенной газетными заголовками, кричащими о войне и чуме, и разворотами бульварных журналов, украшенных яркими фотографиями убогих уродцев и истеричных знаменитостей, — и милостиво улыбнулся пугающему, меченному оспой личику этой нелепой твари, глядящей на зрителя своими сощуренными крокодильими зенками.

— Это особая, убедительная манера, позволившая тебе запечатлеть низкую, пресмыкающуюся природу этого подлого типчика, достоверность, с которой ты изобразил его нечеловеческую, в общем-то, сущность, потрясает до глубины души, — ласково прошептал Рэтч, осторожно поглаживая шляпки канцелярских кнопок, которыми полотно было пригвождено к подрамнику.

Он сделал шаг назад и продолжил осмотр картин.

— Да, сынок, Бэкон рядом с тобой — ничто, — бормотал он, — да что там Бэкон — даже Гойя!

— Даже Гойя? — выдохнул Барстоу, затем вдруг задохнулся и, чтобы не рухнуть на пол, с трудом добрался до испятнанного краской табурета. — Ты сказал, даже Гойя?

Рэтч усмехнулся живописцу со своих царственных высот, и впервые за все долгое время сотрудничества с этим прославленным антрепренером от живописи Барстоу показалось, что сияющая белоснежная дуга его улыбки излучает материнскую нежность.

— Да, даже Гойя, — прошептал Рэтч, ласково потрепав художника по бледному, орошенному потом лбу. — Подумать только, что все это зародилось в твоей нелепой маленькой черепушке. О, эта тайна творческого гения — величайшая из тайн!

Подойдя к чрезвычайно зловещей картине, на которой была изображена витрина местной мясной лавки, до отказа забитая поблескивающими на солнце частями расчлененных животных, аккуратно разложенными для привлечения покупателей, Рэтч с лукавым выражением принялся ловко передразнивать интонации экскурсовода.

— На этом полотне вы видите, как художник, не говоря ничего напрямую, тонко подводит нас к мысли о том, что мясо, представленное на витрине, может иметь куда более жуткое происхождение, чем то, что указано на ценниках. Как вы полагаете, к примеру, вот этот аппетитный кусок с большой круглой костью — это кусок баранины? или, быть может, его отрезали от бледной, нежной ягодицы девчонки, что училась в ближайшей школе? а? как вы думаете?

И он захохотал по-театральному зловеще, переходя к следующему полотну, изображавшему ночной город. Тусклый одинокий фонарь едва освещал сгорбленную, напуганную пожилую женщину в черных траурных одеждах, семенящую по разбитой мостовой и беспокойно вглядывающуюся в почти непроницаемую тьму старинного города, обступившего ее со всех сторон.

— Меня восхищает то, как ты едва заметно даешь почувствовать… нечто… что приближается к этой женщине со стороны противоположного тротуара! — с искренним благоговением пробормотал Рэтч. — Это просто гениально: зритель может увидеть это так или этак, и всякий раз по-новому, — это уже не живопись, мой мальчик, это настоящая магия! Волшебство! Критики теперь вечно будут наперебой писать свои статейки, пытаясь разгадать смысл вот той картины, — можешь не сомневаться!

С этими словами он указал на полотно, где полицейский, все еще с оружием в руках, в ярком солнечном свете потрясенно склонился над человеком, которого, по всей видимости, только что застрелил, и полным ужаса взглядом, вместе с обступившей его толпой, взирал на непонятную тварь, жестоко раздирающую грудь мертвеца, пролагая себе кровавый путь на свободу, и яростно глазеющую на полицейского.

— Но самое главное чудо, которое лежит в основе всех твоих новых работ, — это их несомненная убедительность! — произнес Рэтч, нежно, почти даже любовно поглаживая лоснящуюся морду твари, продиравшуюся из трупа наружу. — Я ловлю себя на том, что невольно верю: это чудище вполне может существовать, возможно, оно даже сейчас живет в потайной палате какой-нибудь тюремной больницы!

Обернувшись, он пристально посмотрел на Барстоу и похлопал художника по груди в том самом месте, где у убитого, изображенного на картине, разверзлась кровавая рана.

— Каким-то непостижимым образом ты, Кевин, научился наглядно представлять художественные образы особого рода — совершенно фантастические и в то же время сугубо реалистичные. — Эти слова галерейщик произнес нарочито торжественно. — Еще ни разу за всю мою карьеру мне не приходилось сталкиваться с подобным миром, населенным зловещими, совершенно невозможными существами, представленными настолько правдоподобно. Это вызывает смешанное чувство — одновременно страх и восхищение.

Он вновь замолк и посмотрел на окровавленную тварь с нескрываемой нежностью, а затем мягко, почти беззвучно, но с бесконечным блаженством пробормотал:

— Мы сказочно разбогатеем.

Затем он едва ли не почтительно обернулся к самому большому холсту, расположенному в самом центре ряда: к изображению бледной слоноподобной обнаженной женщины, смотрящей в окно мастерской. Мертвенная плоть ее спины была обращена к зрителю, а сама она лениво наблюдала за компанией странноватых голубей, клевавших что-то на карнизе окна и на металлических конструкциях пожарной лестницы.

— А вот это, как ты и сам прекрасно знаешь, просто шедевр, настоящий гвоздь программы, — торжественно произнес Рэтч и с любопытством взглянул на художника. — У этой картины есть название?

Барстоу кивнул.

— Я назвал ее «Луиза», — ответил он.

Рэтч понимающе кивнул.

— Как будто это имя реальной модели, — одобрительно подтвердил он. — И у зрителя возникает жуткое подозрение, что, возможно, этот монстр действительно существует.

В этот момент Эрнестина начала проявлять странные признаки; казалось, ее вечная профессиональная отрешенность на мгновение ей изменила: она уставилась на картину с нескрываемым отвращением.

— Господи, — прошептала она, — вы только взгляните на ее руки! Посмотрите, какие у нее когти!

Рэтч прочел в глазах своей помощницы неудержимый страх, и это зрелище наполнило его глубоким удовлетворением.

— Вот видишь? — гаркнул он. — Даже мою невозмутимую Эрнестину наш монстр не оставил равнодушной!

По лицу Барстоу пробежала внезапная судорога, когда он во второй раз услышал от Рэтча подобный отзыв.