Адам Нэвилл – Ужасы (страница 23)
Я ответил, что буду в комнате для персонала. Повернувшись уходить, я услышал, как он открывает портфель. Уходя, я всматривался сквозь стеклянную стену и пытался разглядеть, что за предметы он выкладывает на стол. Свеча, склянка, черная книга… колокольчик.
Число посетителей снова стало увеличиваться. Мы замечательно справляемся с кризисной ситуацией: отказались от части самой дорогой мебели и расширили ассортимент более доступных изделий из сосны. За последнее время магазин набрал много новых сотрудников, даже больше, чем положено по штату.
Дети снова счастливы. Их одержимость игровой комнатой не угасает. У входа в нее появилась небольшая метка — чуть выше трех футов от пола, — более рослых детей в комнату не пускают. Я вижу, как они стремглав несутся по лестнице и останавливаются перед дверями комнаты, где вдруг выясняется, что за месяцы, которые прошли с их последнего визита, они подросли и стали слишком большими и теперь им не позволят здесь играть. Я вижу, как они впадают в ярость, узнав, что им никогда больше не войти в эту комнату, что они здесь свое уже отыграли. Знаете, некоторые готовы все отдать, только чтобы вернуться назад. А другие дети, которые видят это, — те, что немного поменьше ростом, — желали бы остановиться и не расти больше, чтобы оставаться такими, как они есть.
Иногда, глядя, как они играют, я задумывался о том, что, возможно, вмешательство мистера Гейнсбурга было рассчитано вовсе не на тот эффект, которого все ожидали. Когда я наблюдаю, как дети, оставшиеся за дверью, сгорают от желания воссоединиться со своими друзьями, которых впустили в игровую комнату, я задаюсь вопросом: не ради этого ли все затевалось?
Для детей игровая комната — лучшее место на земле. Вы видите, что они стремятся к ней всеми мыслями, что они грезят о ней. Здесь им хотелось бы остаться. Даже если они заблудятся, они будут искать сюда обратную дорогу. Чтобы играть в домике Венди, лазать по сложным перекладинам лесенки, мягко и без страха приземляться в толщу пластмассовых шариков, легко откапывать из них друг друга, играть в комнате всегда как в вечной сказке — с друзьями или даже в полном одиночестве.
Тим Пратт
Чайки
Произведения Тима Пратта печатались в таких изданиях, как «The Year's Best Fantasy and Horror», «Asimov's», «Realms of Fantasy», «Лучшие американские рассказы 2005» («Best American Short Stories: 2005»), и других.
В 2003 году вышел в свет первый сборник Пратта под названием «Малые боги» («Little Gods»), в 2007 году появился второй — «„Олень и ботинок“ и другие рассказы» («Hart & Boot & Other Stories»). Первый роман «Удивительные приключения девушки-рейнджера» («The Strange Adventures of Rangergirl») был издан в конце 2005 года.
Как лучший молодой писатель Тим Пратт номинировался на премии Джона Кэмпбелла, «Небьюла» и другие. Совместно с супругой Хизер Шоу он выпускает журнал-фэнзин «Flytrap», а также работает редактором и литературным критиком в журнале «Locus». Проживает Пратт в Окленде, штат Калифорния.
«Я вырос в Северной Каролине, — вспоминает писатель, — и частенько летом родственники снимали дом на берегу океана, примерно в двух часах езды от города. Там проводили каникулы мои двоюродные братья и сестры, и я подолгу наблюдал за загорелыми детьми, бегающими по берегу среди чаек. Помню, как один из моих кузенов с криками удирал от огромной стаи птиц, пытавшихся вырвать у него из рук картофельные чипсы. Чайки мгновенно окружали любого, кому хватало ума их угостить, жадность птиц напоминала столь же откровенную алчность персонала „ловушек для туристов“ и продавцов аляповатых сувенирных магазинчиков, которыми пестрела набережная, прихотливо перемешиваясь с моими не вполне филантропическими мыслями о тех, кто мог позволить себе отдых в невообразимо шикарных отелях с частными пляжами.
И конечно же, неотъемлемой частью рассказа стала игра слов. В английском языке „gull“ имеет несколько значений: это и „чайка“, жадная и прожорливая птица, и „глупец“, и глагол „дурачить, обманывать“».
Грейди вприпрыжку несся вниз по тротуару, в такт шагам шлепали вьетнамки, лицо его было вымазано растаявшим на летней жаре шоколадом. Следом за ним устремилась Гарриет (ей как раз пришло в голову, что он словно брандашмыг из прочитанного накануне стишка) и успела-таки схватить мальчика до того, как он сиганул с обочины.
Он не вырывался, только таращил изумрудно-зеленые глазищи на уродливый клуб мини-гольфа напротив. Вот куда бы ему хотелось пойти, подумала Гарриет, чтобы вмазать палкой промеж ног Франкенштейну да влезть на надгробную плиту из папье-маше. Там произрастали зубчатые искусственные деревья (деревья-вешалки, подумала она, такие покоробившиеся и зазубренные) со свешивающимися с ветвей резиновыми битами, похожими на гнилые бананы. Задыхающаяся от пробежки Гарриет повела мальчика дальше: мимо прибрежных магазинчиков, киосков с лимонадом и дешевых стриптиз-клубов. Искали они общественный пляж. Гарриет постоянно ощущала весомые шлепки висящей через плечо сумки, раздутой до неимоверных размеров напиханными туда полотенцами, кремами от загара и романами из числа тех, что продаются на кассе в супермаркетах.
Племяннику-душке Грейди, милашке Грейди захотелось искупаться. Ему вечно хотелось или купаться, или гоняться за песчаными крабиками. Целые дни напролет он только этим и занимался: они снимали на лето дом, до отказа набитый родственниками, которые скинулись на летний отдых, — ни одному из них не под силу было снять такой дом в одиночку, и поэтому приходилось спать по шесть человек в комнате. Но зато дом стоял на самом берегу моря. Сейчас, впрочем, это было не важно. Гарриет вместе с тремя сестрами и племянником пошла за покупками, Грейди заскучал и раскапризничался, и Гарриет вызвалась отправиться с ним на пляж до вечера. Потому что ей тоже все надоело: сестры могли говорить только о детях, а у нее самой детей не было. Гарриет была тревожной особой под сорок; пятьдесят недель в году она печатала недоступные ее пониманию тексты, чтобы прокормить своих кошек. Теперь же Гарриет приехала на побережье в отпуск на пару недель, и здесь ее постоянно расстраивали выцветшие купальники и разбившиеся очки, окружали вечно ссорящиеся родственники, безмерно раздражающие — все до одного, кроме Грейди, который был ей словно сын. Как-то раз один мужчина обещал жениться на Гарриет и завести детей, но он испарился, а вместе с ним увяли надежды родить ребенка. Хотя они с тем парнем немало времени провели, занимаясь тем, от чего рождаются дети, но, может, делали это недостаточно качественно или же много, как иногда думала Гарриет.
Она отчаянно потела под шляпой с обвисшими полями, и даже темные очки не спасали от вспышек неона и блеска металла. В то, что рядом океан, верилось с трудом. Если она не в тематическом парке курортного городка, значит, в сердце палящей пустыни. Гарриет хихикнула, подумав это, и Грейди засмеялся вместе с ней, потому что даже от чужого смеха ему становилось весело. Мальчик успел дочерна загореть, и на шоколадном фоне сиял только островок светлых волос, таких же, как у матери и у Гарриет (разве что мать редко смеялась и вовсе никогда не смеялась, чтобы развеселить Грейди, так что же это за мама, спрашивается?). Везде металл, шума прибоя вообще не слышно, только машины проносятся мимо со свистом (что-то уж очень близко, хоть она и держит племянника за руку, — но уж все равно слишком близко, и Гарриет отошла подальше от дороги), соленым морским воздухом вовсе не пахнет, зато предостаточно выхлопных газов и разит фастфудом. О близости океана ничто не возвещает, лишь чайки, словно пенополистироловые планеристы, кружили в небе над головой, хотя они обитают не только у моря, но и у станций очистки сточных вод и у свалок. Пляж где-то совсем рядом, подумала она, вертя головой во все стороны и рыская взглядом по зданиям и грязным улицам. Знать бы только где.
И вдруг — голубой знак с синим зигзагом волн и контуром закусочного столика под зонтиком, ржавый и словно прошитый пулями, воткнутый в заросшую сорняками, засыпанную щебнем площадку. На крохотной парковке, втиснувшейся между белым отелем и баром, который они только что миновали, не было ни одной машины.
— Погляди-ка, Грейди, там пляж!
Забыв, что его держат за руку, мальчонка рванул вперед и тут же отлетел обратно, словно в пэдлболе.[41] Пляжа они пока не видели, но через поросшие травой дюны протянулась прогулочная дорожка, на ее ступеньках лежал чудный песочек. Ступая по хрустящему гравию, они прошли через парковку, и тем временем, пока Грейди взахлеб предавался мечтам о дельфинах, русалках, осьминогах и крабах, они оказались у дорожки.
От пляжа их отделяло ярдов пятьдесят. Справа сбегал прямо в море высокий забор из обветрившегося дерева, отгораживающий территорию отеля, лишая надежды пробраться на тот пляж. Из-за забора доносились счастливые возгласы и взрывы смеха. Отель так и светился белизной обращенных к морю балконов: из-за забора Гарриет могла рассмотреть верхние этажи, которые были куда как лучше их собственного обветшалого, до отказа набитого родственниками домика с ржавой сантехникой и песком на матрасах. Но ведь океан один и тот же, подумала Гарриет, пытаясь подавить всколыхнувшуюся зависть, и песок на берегу такой же.