Адам Нэвилл – Рассказы (страница 115)
— Ладно. Дай мне еще пару дней, — прощебетала она, даже не глядя на меня, затем снова захихикала над чем-то в „мультике“.
Я поверить не мог в свою удачу.
— Пару дней?
— Ммм. Ага.
— Как насчет, скажем, следующего уикенда?
— Мммхм.
Я принял это за „да“, и тихо закрыл за собой дверь гостиной. Затем поднял два сжатых в триумфе кулака. Также я сделал кое-что еще, чего давно уже не делал. Я улыбнулся.
Мне редко приходилось видеть Милу. Она, как правило, надолго запиралась в помещениях и мало перемещалась по дому в остальное время. Но в течение следующих пяти дней после нашей беседы в гостиной я видел ее еще меньше. Она оставалась у себя в комнате. Выходила лишь, чтобы забрать из холодильника шоколадные пудинги, сэндвичи, огромные бисквиты и пищу быстрого приготовления, рассчитанную на двоих, после чего возвращалась к себе. Даже если у нее была в тот момент работа, она никогда не уходила. Но меня волновало отсутствие какой-либо активности, которая ассоциировалась с переездом. Ни картонных коробок, принесенных из продуктовых магазинов, ни кухонных шкафов, очищенных от консервных банок, ни уменьшения количества туалетных принадлежностей в ванной, ни выходов на поиски нового жилья. А уикенд приближался, ее последний уикенд.
В пятницу вечером я постучался к ней в дверь.
— Мила?
— Не сейчас, — сказала она с другой стороны двери. Голос у нее был тихий, но достаточно напряженный, чтобы я расслышал его сквозь звук телевизора.
— Просто я хотел убедиться, что у тебя… Есть все, что нужно… Что… Интересуюсь, не нужна ли тебе помощь в переноске вещей, в этот уикенд?
— Не сейчас. Я занята. — Это было все, что она сказала. Но я услышал, как ее тело переместилось на кровати. И представил, что она приготовилась бежать к двери и навалиться на нее всем весом, чтобы не дать мне войти.
— Ладно. Сейчас я ухожу. Но утром буду здесь, если потребуется моя помощь. И у меня для тебя чек. Твой залог.
Она не ответила, и я прошел к себе в комнату.
Домой я вернулся в полночь, последние две пинты пива давили на мочевой пузырь, и во время поездки в метро от Уэст-Энда, и во время быстрого броска от станции до дома. Но, похоже, мы с Милой завершали нашу совместную жизнь таким же образом, каким ее и начинали. Дверь ванной была закрыта с другой стороны. Я видел идущий из-под нее свет. Даже в полночь туалет был оккупирован ею.
Какое-то время я попрыгал по кухне, после чего пошуршал в мусорной корзине в поисках контейнера. Но когда я извлекал большую пустую бутылку из-под „Лефф Блонд“, недовольно морщась из-за ее узкого горлышка, из ванной донесся жуткий стон. Стоя у стиральной машины, я прислушался.
Он повторился. Низкий стон. Это была Мила, и ей было мучительно больно. Как и мне. Хотя я мог бы потерпеть и еще минуту. В то время как у Милы голос был такой, будто у нее серьезные проблемы.
— Мила, ты в порядке?
Я быстро постучал в дверь ванной. Она вновь застонала, затем резко закричала, будто внезапно почувствовала невыносимую боль. В своем нетрезвом состоянии я тут же счел, что в этом ее сигнале бедствия есть моя вина. Я выселил ее, и теперь она вскрывает себе вены, или проглотила банку парацетамола и теперь истекает кровью.
Я ударил в дверь плечом. Маленький замок сломался, и по инерции я ввалился в ванную, остановился у раковины рядом с унитазом.
Мила лежала в ванне. Она либо рожала, либо у нее произошел какой-то жуткий выкидыш.
Между толстых ляжек растеклась огромная лужа крови, розовеющая от воды, тонкой струйкой текущей из крана. Ноги у нее были закинуты на края ванной. Мокрые волосы прилипли ко лбу, который был бледным как никогда. Глаза, казалось, побелели, либо закатились вверх от боли.
Мое внимание привлекло движение у нее между коленей.
Я не стал надолго задерживать взгляд. Хотя успел разглядеть кучу крупных безволосых мышат, слепых и влажных, пытавшихся уползти на своих крошечных лапках в другой конец ванны. В помете был как минимум десяток.
Я отвернулся, и меня вырвало в раковину. В штанах у меня стало тепло, затем прохладно. Парализованный, я был готов разрыдаться. Возможно, от шока. Но внезапная боль в правом бедре заставила меня вернуть внимание к матери. Маленькая рука Милы сжимала ткань моих джинсов, захватив кожу под ними. Я ахнул и попытался отдернуть ногу, но Мила перевернулась на бок и схватила меня за пояс другой рукой. И она тянулась ко мне не за помощью.
Когда я уставился на ее пухлое лицо, то, что всегда было безгубой щелью на подбородке, растянулось, явив два ряда полупрозрачных неровных зубов. И то, что служило ей ртом, растянулось для укуса, в то время как ее маленькие молочно-белые коготки до крови царапали кожу у меня под джинсами. Она пыталась затащить меня к себе в ванну. В этот контейнер, в котором корчилось потомство, охотно демонстрирующее свои полупрозрачные, унаследованные от матери зубы. Двое из них встали на задние лапы в жуткой пародии на стариков, приподнявшихся из кресел.
Я тщетно пытался отбиться от ее рук, теряя равновесие на скользящем под ногами коврике. Одним коленом я ударился об край ванны, и Мила издала возбужденное ржание, в ожидании, что я присоединюсь к ней и ее новорожденным в ванне.
Перенеся свой вес на одну руку, я ухватился за бортик ванны. Другую руку, теперь сжатую в кулак я отчаянно обрушил на ее пухлое лицо. Дернувшись назад, ее голова ударилась об фарфоровое покрытие. Мой кулак не встретил сопротивления, как бывает при ударе о кость. Это больше походило на мягкий хрящ, а еще было ощущение рвущейся ткани. Я скорее почувствовал это, чем услышал. Хватка ее вцепившейся мне в ногу руки ослабла, и я вырвался из захвата.
Я плохо помню, как уходил из дома. Перестал бежать лишь, увидев все еще горящие фонари Ноттинг-хилл Гейт.
Изнеможение способно лишить тело эмоций и вселить спокойствие, благоприятное для правильного мышления. И в более рациональном состоянии ума, согнувшись пополам и уперев руки во влажные колени, я вдруг в ужасе понял, с
И я жил в этом гнезде. Я подумал об одежде отцов, засунутой в мусорные мешки, после того, как их тела пошли на корм. Об их одежде, выброшенной, как мусор. Вспомнил жуткое кошачье шипение, когда она совокуплялась или кормилась. Подумал о ее грузном теле и о тяжелых от молока грудях. О блюдцах у нее под кроватью, с которых кормился ее выводок. О ее плаче, спустя три дня после того, как по дому была разложена „специальная смесь“. То были слезы матери. Материнская скорбь по отравленному молодняку. Но погибали далеко не все.
Я вернулся домой, когда рассвет озарил Западный Лондон. Как и планировалось, она съехала, хотя и не при тех обстоятельствах, как мы оба хотели. Я обнаружил ее комнату в том же виде, что и всегда. И она оставила большую часть своей одежды и всю библиотеку инструкций. Во время своего поспешного ухода она даже предприняла попытку почистить ванну, чего раньше за ней никогда не замечалось. Она включила оба крана на полную, и на фарфоровом покрытии осталась лишь пятнышки розовой пленки.
Два дня спустя я обнаружил, что большой пластиковый контейнер, в котором я раньше хранил кексы, исчез с кухни, а также два свертка нарезанной ветчины с моей полки в холодильнике.
Я не стал задумываться о причинах, почему она взяла их. Впереди у меня будет достаточно времени для этого. И достаточно времени подумать о лице, которое я обнаружил на дне мусорного мешка рядом с баками. Смятое, как резиновая маска и заляпанное использованными чайными пакетиками и йогуртом. Засунутое среди пустых контейнеров из-под готовой еды, вместе с последним костюмом, который она носила и кожей, которая была на ней в тот вечер, когда я познакомился со странной, но улыбчивой девушкой из Европы.
В понедельник утром я, как обычно, приготовил к вывозу мусорные мешки, а затем позвонил крысолову.
Курган крошки Мэг
Если поедете из Пенрита к озеру Уиндермир по шоссе А592 и свернете к Траутбек, дом с дороги вы не увидите. Поезжайте вдоль восточного берега Алсуотер и спросите дорогу в Реэе или Лонгтуэйте, и там вам не смогут помочь. В Мэттердейл Энд покачают головой. Тогда вы подумаете, что жители Гленриддинга знают то место. Но и это не так.
Однако дом, называющийся "Курган крошки Мэг", существует. Его местоположение даже обозначено в первом издании "Озерного края" Джонатана Отли, вышедшем в 1872-ом, хотя и оставлено без названия. Лишь помечено черным крестиком, как памятник старины.
Сегодня спереди дом загораживают сельскохозяйственные постройки, поэтому с узкой дороги, ведущей к ферме, его не видно. Длинный невысокий холм, образовавшийся в конце ледникового периода, защищает тыл. Однако из комнаты на втором этаже, в задней части дома, вы сможете увидеть гору Хелвеллин, напоминающую гиганский хребет ископаемого ящера, окутанную снежными испарениями. Бескрайние тихие воды Алсуотер также находятся в пределах пешей досягаемости, если вы знаете дорогу.
"Курган крошки Мэг" всегда был закрыт для туристов. Трем последним почтальонам ни разу не довелось доставлять письма к его черному входу. И семья фермера давно перестала думать о маленьком каменном здании с черепичной, усыпанной пятнами молочно-зеленого лишайника крышей, стоящего у самой границы их земель. Оно проглядывает сквозь деревья, растущие у дальнего угла поля, куда редко забредают их овцы. И они даже не знают, кто владеет зданием на этом крошечном пятачке каменистой земли. Но фермерские дети помнят, как однажды бросали камни в этот дом, когда еще малышами забрели в то место. А их мать иногда вспоминает, как они приходили домой странно притихшими и нервными, хотя никто из них не мог объяснить причину.