Адам Нэвилл – Новые страхи (страница 44)

– Извини, – прошептала она.

Она продолжала держать Роббо за руки, когда подняла голову и открыла глаза. Она стиснула их еще сильнее, позволив себе увидеть вздутые кулаки белого ветра вокруг них. Все эти небрежно-жестокие глаза, голодные темные рты. Сотни – может быть, даже тысячи – их припали к земле в ожидающей тишине. Они не ждали ее. Они не ждали вообще ничего. Они просто получали удовольствие, растягивая тишину насколько могли.

Она вспомнила, каково это было знать, что она кого-то поймала и заманила в ловушку своей улыбчивой ложью, что предчувствие разрушения всего того, что она создала, часто превосходило само окончательное разрушение. И как эта потребность очищения – стремление передать весь свой страх и неистовое одиночество, как распространение огня по мысу или утесу, – никогда не убывала, никогда не теряла свою силу. Сейчас ей было жаль этой нужды, жаль всего, но она никогда не лгала себе. Она никогда не притворялась, что, если бы Белые не пришли, она бы когда-нибудь остановилась.

Мир будет тих и бел.

– Все нормально, Ханна, – повторил Роббо, прижавшись мокрой колючей щетиной к ее лицу, в то время как эти глаза, эти рты, вся эта жаждущая изогнутая белизна нашла на лагерь удушающим туманом, который вскоре вовсе не будет тих. – Все нормально.

И она поверила ему, она доверилась ему, она прильнула к нему. Хотя он был слеп.

Замешательство из-за умершей бабушки

Сара Лотц

О боже. Я почти уверен: она не дышит. Впрочем, трудно сказать наверняка, когда на сцене стоит такой шум. Призрак чертовой Оперы[38]. Это она захотела пойти на этот спектакль, не я. Что ж, по крайней мере, если она мертва, я смогу винить Эндрю Ллойда Веббера.

Прекрати, Стивен, это может быть серьезно.

На самом деле она подозрительно тиха, особенно если учесть, что обычно дышит шумно – днем ее грудь издает такие же звуки, как автомобиль «Фольксваген Жук» с треснутым карбюратором. И если она не хрипит, то издает влажное чмоканье, поправляя плохо сидящие зубные протезы. От этого не совсем приятного звукового сопровождения я обычно лезу на стену, но сейчас бы отдал левую руку, если бы она запыхтела, кашлянула или даже пукнула. Меня устроил бы любой признак жизни. Глаза ее закрыты. Возможно, она просто задремала.

Хорошо, рассмотрим наихудший вариант: она мертва. Что тогда? Что мне, черт возьми, тогда делать? Что, остановить спектакль? От одной мысли об этом у меня мурашки идут по коже. Не люблю устраивать сцены. Я ни разу не жаловался на плохое обслуживание в ресторане, не ввязывался также и в перепалки на дороге (а в Лондоне это просто подвиг, если принять во внимание этих чертовых велосипедистов).

Господи.

Этот поход в театр не заладился с самого начала. Сначала эта история с зубами. Во-первых, зачем вынимать зубные протезы изо рта в дамской комнате? Боже мой, видели бы вы лицо служительницы, когда та вручила бабушке зубной протез, завернутый в туалетную бумагу. Не настолько она из ума выжила. Могу лишь подозревать, что с ее стороны это была своего рода извращенная шутка. Она постоянно говорит (или, может быть, следует сказать, говорила) мне: «Не волнуйся, лепесточек». Затем пришлось подкупить служителя, чтобы пустил нас после последнего звонка. Так что неудивительно, что я забыл выключить айфон. И когда мы наконец протиснулись к своим местам, я пережил десять мучительных минут, пока она шелестела целлофаном, разворачивая коробку «Куолити стрит»[39]. Ну кто угощает шоколадом незнакомых в театре? Кошмар. А теперь еще и это.

Все же надо убедиться. Да, убедиться, прежде чем предпринимать решительные меры. Вообразите, какой будет конфуз, если она просто вздремнула.

Не сводя глаз со сцены, я нежно похлопываю ее по руке, как бы желая успокоить. Ничего. Я похлопываю сильнее. Никакой реакции. Сделав над собой усилие, я щиплю ей кожу на тыльной стороне ладони. Эта покрытая пигментными пятнами кожа податлива, как дешевая ветчина. Она также несколько холодна, но, с другой стороны, бабушка любит распространяться о своем плохом кровообращении. Лучше проверить пульс. Ритм «Музыки ночи» проникает в меня через подошвы, но я не могу уловить ни малейшего шевеления в бабушкиных венах.

Я как можно нежнее отпускаю ее запястье и вытираю потеющие ладони. Не заметил ли кто-нибудь? Этот мясистый парень, с трудом поместившийся на сиденье с другой стороны от бабушки, не сводит глаз со сцены, колени у него усыпаны разноцветными обертками от конфет. Он беззвучно повторяет то, что поют на сцене, перевирая каждое второе слово.

Надо сосредоточиться. Думай.

Не могу я прервать спектакль объявлением о скоропостижной кончине моей бабушки. Поступить так просто невозможно. Лучше дождаться антракта, затем выскользнуть из зала и обратиться за помощью. Именно так. А сейчас сделать вид, что ничего необычного не происходит. Просто сидеть, и все. Смотреть на сцену. Отгородиться, отстраниться, укрыться от мрачных мыслей за кирпичной стеной, Стивен. Да. Сидеть и смотреть спектакль. Сидеть и смотреть спектакль вместе со своей мертвой бабушкой.

Наконец свет в зале загорается, начинается антракт. Крупный парень, сидящий рядом с бабушкой, выбирается из кресла и по прямой устремляется в буфет. Время действовать. Легко сказать – действовать. Последние полчаса или около того я сидел совершенно неподвижно, ноги у меня затекли. Я топаю ими, чтобы избавиться от покалывания, и вот я уже почти встал, и тут чувствую, как кто-то меня похлопывает по спине. Мне едва удается подавить крик.

– Стивен? – слышу я знакомый голос.

Поворачиваюсь.

– Это ты. Это же я, Лиз, помнишь суд, второй этаж? Я сразу подумала, что это ты.

– Лиз, привет! – О господи. Надо же, чтобы все это сразу и сегодня вечером. Я несколько недель искал повода поговорить с Лиз, и теперь она здесь, на расстоянии вытянутой руки. И что же, черт возьми, я ей скажу? Извини, Лиз, великолепная Лиз, я выскочу, надо позвонить, вызывать катафалк.

– Я и не знала, что интересуешься мюзиклами, Стивен.

– Не интересуюсь. Обычно не интересуюсь, я хотел сказать.

– Я тоже. Клиент прислал нам целую пачку билетов. В таком случае, с кем ты здесь?

– А, это моя бабушка, – говорю я, стараясь – и безуспешно – казаться невозмутимым. Бедра у меня болят от неловкого положения – я полустою, полусижу. – Бабушка любит походы в театр.

– О, это так мило.

Я широко открываю рот, как бы в гримасе ужаса, и улыбаюсь.

– Извини, – говорит Лиз. – Не позволяй мне тебя задерживать. Ты в буфет собирался? Если хочешь, составлю компанию твоей бабушке. Ну, знаешь, пока тебя не будет.

Я плюхаюсь на сиденье так, что едва не ломаю себе копчик. Пожалуй, лучше сказать ей. Будет очень странно, если не сказать хотя бы что-нибудь.

– Все нормально? – спрашивает Лиз. – Что-то ты бледен.

– Все нормально. Правда.

– Что ж, разве ты меня не представишь?

– Прости?

– Не представишь меня бабушке, глупый?

Кислота переполняет мне желудок. Трам-та-ра-рам. Что же делать? Но есть возможность обернуть ситуацию в свою пользу. Мне нужна помощь, Лиз, мне кажется, бабушка преставилась. Я просто не знаю, что делать. Может быть, Лиз побудет со мной до приезда спасателей. Подержит меня за руку, проявит сочувствие. Я пролью слезу, покажу свою уязвимую сторону – женщины это любят. Может быть, Лиз поедет со мной на похороны, черное будет ей к лицу. Может быть, в будущем мы, оглядываясь на бабушкину кончину, будем грустно посмеиваться. Это будет наша история. «Как вы повстречались?» – будут спрашивать нас, а мы посмотрим друг на друга с любовью и, договаривая друг за друга фразы, начнем рассказывать: «Вы знаете, так забавно получилось…» Но, с другой стороны, все может обернуться и совсем наоборот. Если я сейчас признаюсь, я буду «тот» парень. Парень, который взял бабушку на – давайте это признаем – довольно среднюю постановку мюзикла, давно утратившего новизну. Помощники юриста могут быть жестоки. Юристы, ведущие дела по передаче имущества, могут быть брутальны. Я видел несколько электронных сообщений, которые распространялись по нашей конторе, как газ зарин. Разумеется, люди могут сочувствовать для вида, но я до конца своей карьеры в фирме буду парнем из заметки «Выходной у Берни». Я что, параноик? Нет. Нет, вряд ли.

Ну, теперь держись, Стивен. Я наклоняюсь к бабушке и нежно похлопываю ее по руке.

– Бабушка, это Лиз. Лиз, это моя бабушка.

– Рада познакомиться, – говорит Лиз.

Бабушка не отвечает, что неудивительно.

– Извини, – говорю я. – Она немного глуховата (и это правда).

– Вот досада, наверно, для нее уже поздновато. Она, должно быть, смертельно устала.

О, Лиз.

– Слушай, – говорит Лиз, – с моей стороны это может показаться бесцеремонным, но после спектакля мы, нас тут несколько человек, собираемся пойти выпить. Не хочешь присоединиться?

– Было бы здорово! – срывается у меня с языка, я даже не успел подумать. – То есть я бы с удовольствием, но надо разобраться с бабушкой.

– Бери ее с собой! Будет весело!

Свет постепенно гаснет, оркестр гудит. Лиз стискивает мне плечо и откидывается на спинку кресла.

Теперь у меня нет иного выбора: надо дождаться конца спектакля. Может быть, это и неплохая идея. Да, дождаться, когда зрительный зал опустеет, и тогда вызывать кавалерию.

Но как же быть с Лиз? Спасибо, бабушка. Большое спасибо, черт возьми. Надо же, чтобы из всех возможных вечеров ты предпочла умереть именно в сегодняшний. Мой единственный шанс поближе познакомиться с Лиз упущен. Что, если я не пойду и она подумает, что я к ней безразличен?