Адам Нэвилл – Никто не уйдет живым (страница 65)

За исключением реакции особо радикальных феминисток-активисток, и до того, как Кайл Фриман снял «Тьма ближе, чем свет», единственное сочувственное и до тревожного точное изображение пережитого ею появилось в форме инсталляции, выполненной британским художником, который создал маленькую копию № 82 по Эджхилл-роуд из костей животных. Стены изнутри он обклеил фотографиями убитых женщин и их убийц. Он назвал скульптуру «На Краю Где?»

Эмбер обнаружила, что не может долго смотреть на фотографии инсталляции, но из всех трактовок эта лучше всего изображала место, в котором она выжила. Скульптуру продали за два миллиона фунтов.

Все любят выживших.

Сейчас жизнь в истории поддерживали только успех «Девяти дней в аду» да снимавшиеся в восточной Европе на малых бюджетах фильмы с генитальными пытками – поджанр пыточного порно, неизменно повествовавший о похищенной женщине в доме с привидениями; молодой блондинке, похожей на нее прежнюю, которая делалась одержимой и прибегала к пыткам, обязательно включавшим нанесение увечий гениталиям ее тюремщиков.

Она перебивалась временной работой за минимальную плату, не могла позволить себе поступить в университет и владела лишь тремя парами туфель. В ней не было ничего необычного, не было никогда; как не были необычными большинство жертв или убийц. Люди неохотно принимали тот факт, что она всего лишь девушка, снявшая пыльную комнату в убогом доме в северном Бирмингеме. И все же она породила эксплуатационную индустрию, которой никогда до конца не понимала.

Она чувствовала себя лучше, пока Джош говорил, и несколько секунд после этого, но не дольше.

– Не знаю, стоило ли мне возвращаться. В эту страну.

– У тебя были причины. А какая была альтернатива? Оставаться в море до конца жизни?

– Может быть, если бы встал такой выбор. Я чувствовала, что…

– Оклемалась?

Эмбер сердито посмотрела на него.

– Восстанавливалась. Думаю, я могла бы быть счастлива на корабле до конца своей жизни.

– В конце концов тебе пришлось бы остановиться и найти себе дом. А, куда бы мы ни шли и где бы ни оказывались, я верю, что мы остаемся теми же людьми. Не думаю, что мы можем измениться, по крайней мере, значительно. Новые места нас не меняют. На самом деле нет. Потому что никто не путешествует налегке. Мы просто должны научиться брать с собой поменьше багажа, аккуратнее паковать чемоданы, а дальше – справляться, как получится. Однако если тебе вдруг понадобится кто-то, чтобы присматривать за тобой на «Королеве Мэри», я готов.

Эмбер разжала ладони и посмотрела на них; они наконец-то перестали дрожать.

– Я вернулась, чтобы найти их, Джош. Потому что ничего не кончилось. Я вернулась не для того, чтобы нашли меня. А сейчас я себя чувствую найденной.

– Это только твое воображение, малыш.

– Тебе не понять, дружище. Но я чувствую связь. Всегда чувствовала. Я думаю, он был сегодня здесь, снаружи. Может, не физически. Но был все равно. Я думаю, они знают…

– Что знают?

– Где я, и где была раньше, все это время. Они просто выжидали.

– Говорю же, малыш, это прошлое. Оно всегда ждет, всегда. Его могут разбудить мелочи, какие угодно, на самом-то деле. Разбудить в нас. Оно не уходит. Нам просто нужно научиться останавливать прошлое, как только мы почувствуем его хватку. Вот что мне говорили.

– И как, работает?

– Иногда. Но ты должна попытаться. Или застрянешь в прошлом. В замкнутом круге, который повторяется и повторяется, постоянно сужаясь, пока ты не свихнешься.

Эмбер выворачивала пальцы и сверлила глазами бутылку рома.

– Я не та же самая, Джош. Они что-то у меня забрали. В том доме. Что-то маленькое, незаметное, но важное, а что – сложно понять, потому что мне не кажется, будто я могу вспомнить, что потеряла. Но я знаю… Я уверена – что-то пропало. Во мне его больше нет. Я думала… Я хочу, чтобы это кончилось. Чтобы его… Чтобы его и ее нашли. Тогда, может быть, все уляжется. Во мне. В остальных. Потому что я не верю, будто хоть что-нибудь закончилось.

Эмбер все еще чувствовала себя прежнюю, хотя чем старше она становилась, тем более далекой казалась та девушка. Но она до сих пор с трудом находила интерес к чему-либо. Только над книгой и фильмами она работала с вдохновением. Однако ее концентрация снова был изношена в лохмотья. Она начинала злиться слишком быстро.

– Тяжело объяснить. Это… Еда на кораблях была прекрасной, но она меня не восхищала. Новые страны, которые я видела. То же самое. Я знаю, что все хорошо, но не могу… разжаться. Мой разум точно стиснутый кулак. Я не могу открыться. – Она помахала рукой в воздухе и порычала, чтобы проглотить комок, перекрывший ей горло. – Одежда, машина, всякая красивая фигня в этом доме – все, о чем я когда-то мечтала, теперь у меня есть. Но я не могу это ценить. Не умею. Я пытаюсь. На этой неделе все было нормально. Но я застряла. Опять. Все кажется неважным, эти…

Эмбер обвела комнату взглядом.

– Эти вещи не трогают меня внутри. Не ту часть меня, что сейчас с тобой разговаривает. Она осталась прежней. А ту, что была под ней.

Джош выглядел опечаленным и не смотрел ей в глаза. В тишине он понял то, о чем она говорила, Эмбер видела это. Он знал, что она потеряла. Потому что ему тоже случалось терять, утрачивать то, что было важным, в темноте.

– Но в этом месте. Здесь. В первую неделю. Я чувствовала себя… по крайней мере, довольной. И даже в безопасности. Думала, это потому, что я поняла: я наконец-то нашла себе дом. Что оказалась там, где была в детстве счастливее всего. Меня словно позвали сюда ради чего-то. Что-то важное из детства заставило меня сюда приехать. Но теперь, после этого дня, я не знаю… Может, мне только казалось, что мне здесь рады. Может, что-то другое было довольно моим приездом сюда, а сама я рада не была. На самом деле нет. Я чувствовала облегчение. Но, может быть, это было не мое облегчение.

– Так вернись в море. Поплавай еще три месяца, или шесть, или годик.

– Не могу. Не могу больше убегать. Хочу снова стать той, кем была. Что-то должно быть похоронено или сожжено, чтобы я смогла стать такой же, как прежде. Мне нужно то, что называется завершенностью. Вот что я чувствую. Если бы я не вернулась сейчас, значит, сделала бы это позже. Так зачем возвращаться позже, если можно сейчас?

«Время для нее не имеет значения».

Эмбер забыла о кофе и налила себе щедрую порцию рома. Какое-то время они сидели в тишине и потягивали напитки.

Наконец Джош поднялся и зевнул.

Эмбер слезла с дивана. Она вытянула руку, нервно, и коснулась его руки. Контакт чуть не заставил ее разрыдаться.

– Спасибо, дружище.

Джош издал ворчащий звук и быстро, крепко обнял ее.

– С тобой все будет в порядке, малыш, – прошептал он ей в висок, затем разорвал медвежье объятие и направился к лестнице.

– Крикни, если что понадобится. Еще одна подушка – ну, знаешь, что-то в этом роде.

– Я ночевал в хороших отелях, Эмбер. Но у тебя мне уже нравится больше. И так обойдусь. А ты кричи, если что услышишь, ладно? Если я смогу отыскать единственную незакрепленную половицу и этим тебя успокоить, то не буду досадовать, что ты меня разбудила. Договорились?

Эмбер кивнула, а затем поднялась по лестнице вслед за Джошем. Несмотря на все его заверения и объяснения, и мудрость, и логику, она не хотела оставаться внизу в одиночестве.

Поднявшись наверх, Джош оглянулся:

– А если услышишь бензопилу – это не сама-знаешь-кто ломится в дверь. Это я храплю в восточном крыле.

Семьдесят семь

Когда под дверью Джоша погас свет, Эмбер как можно тише прикрыла дверь своего кабинета. Какое-то время она сидела за столом, уткнувшись лицом в руки. Дома № 82 больше не было. Здание стерли с лица земли, которую оно когда-то оскверняло. Останки жертв были упокоены в земле. Так как могло все это вернуться? Да еще сюда, хотя почти никто не знал, где она?

Их не было на борту кораблей или в отелях, или в безопасном жилье, которое нашли для нее на два года полицейские и юристы после того, как ее вынесли из захваченного Фергалом и Драчом владения. Но она совершенно точно видела тень за дверью гостиной сегодня днем, и то, что отбрасывало тень, прошло через ее дом: она слышала шаги чужака. Фергал стоял на дороге за ее воротами, и он хотел, чтобы Эмбер его увидела.

Пыль на лестнице была не обычной домашней пылью, а такой, какую она видела раньше копившейся под кроватями и в углах комнат в другом месте. В месте, которое теперь, похоже, намеревалось возродиться в глубине ее дремлющего рассудка; то, что было погребено в его стенах и под половицами, восставало из мертвых в ее кошмарных снах. И подобные явления могли выйти за пределы снов.

«Как?»

Она думала о том, что запомнила из двух последних кошмаров. Днем, задремав, она увидела, как в саду идут раскопки в поисках человеческих тел. И – хотя ее жилище заметно преобразилось в кошмаре прошлой ночью – мертвецы пришли к ней домой. Каждое видение было населено ужасающими жертвами с Эджхилл-роуд. Инстинкты оглушительно кричали Эмбер, что сны были ей показаны, по сути – транслированы.

«Но как?»

Она разузнала, что призраки в Британии обычно считались имеющими привязку к местам и событиям прошлого, а не к конкретным людям во множестве локаций. Сельский дом никак не был связан с домом в северном Бирмингеме.