Адам Нэвилл – Никто не уйдет живым (страница 44)

«Дверной замок». Сможет она снять дверной замок? Откроется ли дверь, если открутить ручку и накладку? Она не знала.

Ее размышления прервал шум в соседней комнате.

Какой-то предмет мебели, возможно, стул, протащили по полу. За этим последовал мягкий стук, как будто со стула упал ребенок или животное. Потом настала тишина.

У Стефани задрожали плечи, словно она по пояс зашла в ледяную воду. У нее не получалось дышать достаточно быстро. В кухне было холоднее, чем всего лишь миг назад. Руки затряслись так, что она выронила свечу. Пламя погасло.

Она положила все, что сжимала в дрожащих руках, на стойку рядом с раковиной. Потом начала извлекать новую спичку.

Еще один стук в соседней комнате. И еще один.

Стефани сглотнула. Чиркнула спичкой о бок коробка. Недостаточно сильно, потому что старалась не шуметь.

Вскоре к ударам добавился шуршащий звук, как будто что-то прижалось к той стороне стены и медленно двигалось. Да, звук был такой, словно человек или крупный зверь припал к полу и постепенно пересекает соседнюю комнату, направляясь к двери в кухню.

Стефани давно не была в туалете. Ее джинсы и белье все еще были влажными после того, как она обмочилась в комнате Маргариты. В паху снова стало горячо, тепло расползлось по внутренней стороне бедер. Когда моча перестала течь, ткань джинсов быстро сделалась холодной, потому что в комнате уже царил мороз.

Стефани снова чиркнула спичкой, но руки ее сделались слишком тяжелыми и неуклюжими для этой задачи, и у нее не получилось даже попасть по коробку. Она захныкала, заставила себя сосредоточиться. Попробовала еще раз. Головка спички вспыхнула. Стефани нашла у своих ног свечу и подожгла фитиль.

Что бы ни находилось по ту сторону стены, оно достигло двери. Из-за нее послышался новый звук, пожалуй, худший из всех. Звук, напомнивший ей хриплое дыхание, проходившее сквозь что-то влажное, как будто кто-то пытался втягивать в себя воздух через прижатую к лицу мокрую тряпку. За этим последовал стон. Не ее собственный, Стефани была слишком перепугана, чтобы издавать какие-то звуки.

Еще один приглушенный стон. И снова сосущий звук. Или это хрип? Что бы там ни находилось, оно издавало звуки больного животного.

Она думала, что у нее остановится сердце. Она хотела, чтобы ее сердце остановилось.

Стефани пересекла кухню так быстро, что не успела понять, как оказалась на другой стороне. Пламя свечи колыхнулось, потом задрожало в ее трясущейся руке, но не погасло. Она навалилась всем своим весом на дерево, чтобы удержать дверь. В другой руке она сжимала нож.

Из глубины комнат первого этажа послышался новый шум, изданный – только это могла предположить Стефани – еще одним посетителем комнаты по ту сторону кухонной стены. Когда вдалеке хлопнула дверь, она подумала, что ее сердце на самом деле перестало биться. А то, что вошло в комнату, немедленно принялось все обшаривать.

Оно обстукивало стены. Гремело мебелью. Шел рьяный обыск, но кто его вел и зачем – она не хотела себе даже представлять, однако вспомнила о своей соседке со второго этажа и ее ночном госте. Да, это был звук обыска, мотивированного злостью и отчаянием, и оба чувства вышли из-под контроля.

То, что прижалось к обратной стороне двери, начало издавать новую последовательность звуков: сквозь хрип пробивались жалкие причитания. Страх.

Стуки и грохот прекратились. А потом у Стефани сложилось впечатление, что второй обитатель квартиры услышал хныканье и немедленно бросился через всю комнату, чтобы остановиться у кухонной двери. Раздался придушенный взвизг, который мог не быть человеческим, а за ним низкое, похожее на свиное, хрюканье агрессора. Хрипы притихли только тогда, когда то, что издавало жалкие звуки, утащили прочь от кухонной двери, вглубь комнаты.

Тишина воцарилась так же, как всегда делала в этом доме: единым мигом после этих вспышек незримой активности существ, которые, похоже, просто исчезли.

От облегчения, что сцена, похоже, завершилась, голова Стефани просветлела достаточно, чтобы вспомнить предыдущую ночь и переменчивое расстояние, с которого слышался голос пожилой женщины. Темная спальня, где ее заперли, казалось, увеличилась под влиянием гостьи, а затем сжалась, когда она ушла. Стефани решила, что если покинет кухню – а в какой-то момент будущего ей придется это сделать, – она должна двигаться, только если все будет тихо, а температура воздуха придет в норму. Лишь тогда, возможно, пространство дома останется узнаваемым, а ее путь через него – логичным.

С силой проведя пальцами по щекам, она снова попыталась вспомнить кошмарные сны, от которых у нее в голове остались лишь фрагменты. Она видела жуткое, бескровное женское лицо, была маленькой девочкой, заблудившейся в кирпичных стенах, была на потолке, еще там были темная комната со свечами, какая-то коробка или ящик, занавески… остальное было мутью, до сих пор отказывавшейся превращаться во что-то содержательное. И все же теперь у Стефани не было сомнений, что дом или то, что в нем обитало, общались с ней во сне на собственном языке: языке ночных кошмаров.

Стефани глубоко вздохнула, закрыла глаза, выкинула из головы все, кроме самых важных практических вопросов.

Она отыскала в шкафчиках грязную тряпку и обернула ей руку, чтобы уберечься от стекающего по свече горячего воска. Боязнь, что она уронит свой главный источник света, и свеча снова погаснет, была наравне со страхом перед тем, с чем она может столкнуться в комнатах за пределами кухни. Но она полагала, что, по крайней мере, всегда лучше видеть нападающего.

Стефани вернулась и прижалась телом к единственной двери, через которую могла покинуть кухню; зажмурилась и обратила слух к соседней комнате, напрягла его так сильно, как только могла.

Она ничего не услышала.

Стефани шмыгнула и вытерла нос и глаза рукавом.

«Просто доберись до окна. Свеча. Нож. Отвертка».

Там будут и другие окна, и они будут зарешечены, и к тому же забиты досками. Но ей нужно подобраться к одному из них, когда в комнатах будет тихо и не холодно; убрать преграду и разбить стекло. А потом придется кричать и вопить, как никогда раньше. И что бы ни попыталось ее остановить, оно почувствует в себе нож.

«Не думай. Не думай. Не думай. Действуй».

Она зажала нож в зубах, повернула ручку и открыла дверь кухни.

Пятьдесят два

Впечатление, произведенное необычностью второй комнаты, ухудшалось еще и ощущением знакомства с ней. Она видела это место раньше, когда-то давно, хотя ее снам о комнате не могло быть больше недели. Время и пространство, измерения и основы реальности, казалось, занимали в этом доме положение столь же низкое и презренное, как и она сама.

Стены были выкрашены черным и пусты. Потолок был черным. Половицы были черными. Если когда-то в комнате и был светильник, он давно канул в Лету. Ей было трудно понять, где стены встречаются с полом и потолком.

Большой круглый стол в центре комнаты был накрыт пыльной черной скатертью с лизавшей пол бахромой. Стефани предпочла бы видеть, что под ним находится.

Четыре простых деревянных стула были задвинуты под стол так, что спинки касались столешницы. Единственным другим предметом мебели был длинный черный сервант. На нем стояли два старых деревянных канделябра. Они придавали комнате церковный вид, но не дарили покоя, который могло бы дать христианское убранство.

От чувства, что в этой комнате проводился какой-то ритуал, она будто съежилась внутри собственной кожи. Отвращение подкреплялось видом деревянного ящика с фиолетовым занавесом на передней стенке. Стоявший на серванте, он был размером не больше кукольного домика, но от мысли, что маленький занавес может быть неожиданно отдернут изнутри, у нее голова затряслась на плечах.

В комнате пахло пылью и отсыревшей тканью, воняло пустотой и старостью. Но запахи не имели значения в сравнении с атмосферой. Стефани никогда не испытывала ничего подобного и не представляла себе, что материальное пространство может обладать подобным характером. Потому что место это было заброшенным и каким-то образом зараженным порочностью, о сути которой она могла лишь догадываться. И в то же время комната была живой, она вибрировала темной энергией, под давлением которой мысли Стефани обращались в алмаз ужаса.

Это был склеп, мавзолей с кирпичными стенами, выкрашенными черным; камера, существовавшая одновременно в кошмарном прошлом и сейчас. Догадка о ее природе была инстинктивной.

«Дверь. Врата. Вход».

Намерения создателей комнаты казались омерзительными, святотатственными, бесчеловечными. Ничто и никогда не смогло бы очистить это пространство или его исчерненные стены. Комната впитала множество ужасных вещей и могла даровать им жизнь в любой момент. Ее опалило зло, которое нельзя было даже назвать человеческим. Она была создана кем-то, возможно, с помощью чего-то потустороннего.

Мерцание свечного пламени в безрадостной комнате только увеличивало омерзение от этого места. Она не хотела смотреть на комнату, но должна была пройти через нее, и достаточно медленно, чтобы не погасла свеча. Стефани прикрыла слабое пламя рукой, сжимавшей нож. «Когда погаснет огонь, погаснет и твой рассудок».

На другой стороне комнаты Стефани заметила вторую дверь, поначалу замаскированную однообразным цветом стены. Она немедленно направилась к ней.