Адам Нэвилл – Никто не уйдет живым (страница 2)

Стефани сжимала одеяло, пока ногти не продавили ткань и до боли не впились в ладони.

Мысли об однажды попробованном экстази обрушились на нее обвиняющей тяжестью и давлением вместе с воспоминанием о нескольких выкуренных косяках и однажды выпитом чае с волшебными грибочками – все это было три года назад, в первый год колледжа. Она задумалась, не стали ли эти короткие и неумелые опыты с наркотиками причиной галлюцинаций чем-то вроде отложенной реакции.

И пока Стефани сидела в кровати, дожидаясь утра, ей стало казаться, что прошло уже много времени с тех пор, как она проснулась в комнате, полной чужеродных звуков. Большая часть ее разума настаивала теперь, что пережитое было частью неясного ночного кошмара, который продолжился пересекшими комнату шагами, и ощущением, будто кто-то сел на кровать. Все это могло ей почудиться.

«Должно было почудиться».

Но то, что она так недавно слышала в темноте, было непохоже на остаточный эффект сна. Включив свет и закончив оглядывать свою запертую комнату, она долго думала о привидениях. И вспомнила историю, слышанную от папы. Задолго до того, как умерла мама, отец рассказал ей, что его собственная мать, бабушка Стефани, однажды появилась рядом с его кроватью и спросила: «Ты придешь?» На следующее утро папе позвонила сестра и сказала, что их мать умерла прошлой ночью в своей постели, в своем доме на другом конце города. История зачаровала Стефани, а еще дала ей надежду, что смерть – это не конец. То, что она сейчас испытала, заставило ее пожелать, чтобы смерть на самом деле была финалом.

Еще папа любил называть ее «моя чудо-девочка», потому что она чуть не умерла в раннем детстве, наглотавшись морской воды. Она не помнила этого, но задумывалась, когда была маленькой, не сделала ли ее особенной едва не случившаяся смерть. Потому что на похоронах обоих своих дедушек каким-то образом, который Стефани до сих пор не могла объяснить, она чувствовала их рядом и у себя в голове в те ужасные мгновения, когда их гробы уезжали за красный занавес часовни одного и того же крематория в Стоке.

Но этим и ограничивалась совокупность ее столкновений со сверхъестественным. Стефани не смотрела фильмов ужасов с шестнадцати лет и не была верующей. Она всегда считала, что прежде нужно разобраться со своим местом в этом мире, а потом задумываться о следующем.

Вспоминая то, что так недавно происходило в ее новой комнате, она была поражена ощущением, будто два совершенно разных пространства открылись друг для друга или соприкоснулись.

Небо стало из макрелевого серо-белым.

Тяжелая усталость гнездилась в ее теле, но утомление помогло шоку отступить. Воспоминания о прошедшем дне вяло проплывали в ее мозгу, пока солнце поднималось из-за горизонта.

На мизинце ее правой ноги была мозоль, а икры раздувало болью; и то, и другое напоминало о трех пеших походах до крохотной съемной комнатки в другом подобном доме, в Хэндсуорте [1]. Она тащила свои сумки через три мили тихих одинаковых улочек, забитых припаркованными машинами. Новая комната стоила столько же, но была намного больше, чем предыдущая, которую Стефани прозвала «камерой». В «камере» она чуть не свихнулась за первые несколько месяцев в Бирмингеме.

Усталость от переезда и двух двенадцатичасовых смен в выходные – она подрабатывала администратором на ресепшене выставки домов на колесах – загнала ее в постель, когда не было еще и десяти. Она проснулась, испуганная больше, чем когда-либо, между двумя и тремя. Через час, не отдохнувшая и взвинченная, она должна будет пойти на работу.

«Как я сюда попала? Почему это со мной происходит?»

Она пробежалась по казавшейся обыденной последовательности событий, окончившейся тем, что она сидит в постели, перепуганная, и молится, чтобы свет зари поторопился в небеса. Днем ранее чрезмерно дружелюбный мужчина, к которому она с трудом находила симпатию, – мистер Макгвайр, он же Драч, – показал ей дом № 82 по Эджхилл-роуд: старое, запущенное, но в остальном обычное здание с комнатами, которые он сдавал жильцам, копошащимся на самом днище арендного рынка.

Драч был домовладельцем и жил на верхнем этаже в личной квартире. Он показал ей большую комнату с высоким потолком, которую она была так рада снять за сорок фунтов в неделю. Комната рекламировалась на картонке в окне местного магазинчика: «БОЛШАЯ КОМНОТА. 40 ФУНТОВ В НИДЕЛЮ. ТОКА ДЕВУШКИ. ОБШЧАЯ ВАННА, КУХНЯ. ОЧ ЧИСТА». Еще там был номер мобильного, и Стефани, посмеявшись над ошибками, подумала, что дом принадлежит мигрантам, для которых английский до сих пор был таинственным вторым языком. Многие из больших викторианских домов в этом районе делились на комнаты для аренды. Ее бывший, Райан, работавший в Ковентри, хорошо знал Бирмингем и говорил, что Перри Барр был в основном азиатским районом, все более популярным, однако, у мигрантов из восточной Европы и студентов Бирмингемского университета. Он говорил, что жилье здесь дешевле некуда, а ее бюджета только на «дешевле некуда» и хватало. Но в этом месте хотя бы селили только женщин, а в самых нищих районах города, среди столь неприглядных вариантов, это уже было достоинством.

В том, что она здесь оказалась, не было ничего необычного: кто угодно в ее положении очутился бы в этой самой комнате и, следовательно, испытал бы то же самое. Но, сидя в незнакомой постели, в странном здании, она чувствовала, что ее жизнь напоминает пейзаж, усеянный ямами плохих решений и неприятных ситуаций, порожденных обстоятельствами, над которыми она не имела власти. А кратеры от поспешных выборов или ударов судьбы перемежались с тенями страха за ближайшее будущее.

Неужели она всегда сама загоняла себя в подобные ситуации? Ее мачеха постоянно так говорила. «Сука». Но как это делать – как контролировать собственную жизнь, когда у тебя нет ни денег, ни перспективы получить что-то большее, чем крохи, на которые едва можно прожить? «Просуществовать» было ближе к правде. «Потому что именно это ты и делаешь: существуешь, а не живешь».

Воскресло знакомое подозрение, что жизнь еще даже не началась, а Стефани все равно находится вне ее, заглядывает внутрь, несомая течением или ветром мимо ее границ, пленница мест, где с ней может случиться что угодно.

За ночь сожаление сделалось ощутимым, и теперь было комом в горле, холодной тяжестью в животе; оно заставляло Стефани чувствовать, как ее лицо становится кислым. Съем комнаты был импульсивным, как и передача трехсот двадцати фунтов, которые покрывали залог и плату за первый месяц, человеку, который ее настораживал.

Теперь она серьезно жалела, что не позвонила Райану и не спросила, знает ли он что-нибудь об этой улице, или даже не попросила приехать и взглянуть на домовладельца. Она уже месяц не разговаривала с Райаном, но больше никого не знала настолько хорошо, чтобы обратиться с подобной просьбой. Почти все ее друзья жили с родителями, пересдавали экзамены, искали работу или стояли на бирже труда в Стоке.

Теперь, когда она хотела съехать и найти другой дом спустя всего одну ночь, Стефани беспокоилась, что Драч Макгвайр может не вернуть ей залог. А он понадобится, чтобы снять новую комнату, или новой комнаты не будет. Пока ей не заплатили за подработку, которой она занималась на этой неделе, у нее есть четырнадцать фунтов с мелочью. Если точнее – четырнадцать фунтов и тридцать два пенса, потому что когда ты на мели, считать приходится каждый пенни.

Если верить сообщению, пришедшему вчера от агентства по временному трудоустройству, пока она таскала сумки между двумя домами, следующие три дня ей предстоит проводить дегустации в торговом центре. Так что, если она не получит обратно свой залог и не найдет новое жилье, для которого не нужна характеристика от арендодателя, после сегодняшней восьмичасовой смены ей придется вернуться в этот дом. В эту самую комнату. Больше идти некуда.

Она не знала, что делать. Стефани заплакала так тихо, как могла, вжавшись мокрым лицом в одеяло. Она подумала о женщине, которую слышала ночью.

Дом слез.

Недолгий свет в небе был задушен угольно-серыми тучами, полными дождя. Скоро ей нужно будет собираться на работу.

В шесть десять мир вновь ворвался в ее одиночество и рефлексию. Трубы с горячей водой и единственная батарея возле кровати ободряюще забулькали. Воздух вокруг ее лица потеплел. Где-то в доме, этажом ниже, как ей показалось, закрылась дверь. Вскоре зашумел унитаз. В комнате дальше по коридору, с окнами на улицу, заявили о себе шаги незнакомки, не прекращавшиеся до тех пор, пока в полседьмого не зазвонил будильник.

На захламленной бетонной террасе под ее окнами заворочалась и зазвенела короткой цепью собака. Вдалеке промчалась по рассветным улицам полицейская машина. Собака хрипло, сердито рявкнула, потом посвистела носом и затихла.

Стефани вылезла из постели и нашла халат, полотенце и косметичку. Ковер захрустел под ее босыми ногами. Она отперла дверь и почувствовала, как от холода неосвещенного коридора покрывается мурашками и съеживается кожа. В свете, лившемся через дверной проем, взглянула на двери других двух комнат своего этажа. Их обитательницы затихли. Свет не сочился из-под дверей. Она не знала, кто живет с ней на этаже, и это неведение заставляло ее чувствовать себя и маленькой, и уязвимой, и испуганной. Она не так давно перестала плакать, но глаза снова жгло.