Адам Нэвилл – Багрянец (страница 55)

– Умоляю, клянусь жизнью. Я вижу, что это нечто священное для вас, и вы совершили здесь нечто особенное. Я понимаю, правда. Я тоже видела его. То, что здесь есть. Честное слово. Но у меня есть жизнь. В обмен на нее я ничего не скажу… ничего не сделаю… даже буду помогать. Я могу быть полезной.

Тони потряс взъерошенной белой головой. Теперь он напоминал ей престарелого индейского вождя или побитого стихиями бездомного, несшего околесицу каждому, кто проходил мимо его картонного трона.

– У тебя нет призвания, – ответил Тони со снисходительной улыбкой, сверкая глазами, будто говорил с ребенком. – Ты не ведьма, ты ничего не ведаешь. Но она – ведьма, и она решает. Наша ведунья – это она нашла все много лет назад, глубоко внутри… Пойми, если можешь, – оно вернулось, мы приняли его, и оно спасло всех нас. Она – важнее нас, она решает, кому жить долго, а кого поглотить целиком. Мы следуем зову – вот наш радар. А ты не знала? Это не слова, о нет – картины в уме. Никогда не ошибаются. А ты – угроза для древней рощи. Ты оттуда… из того треклятого места. Пришла непрошеной, суешься, куда не следует. Мы тебя видели, видели. Краснота столько раз с вами расправлялась. Оставляла ваши кости в темноте на тысячи лет.

Мы стоим у двери, девочка моя. Просто договариваемся. Ты – сокровище, ты благословенна. Ты – полное брюхо в холодную ночь, дитя. Будь сильной, вот и все. И будь благодарна за то, что отдашь вечному.

Дочь Тони развернула предмет на полу, завернутый в тряпку:

– Пей с нами теперь. Закрой глаза и смотри. Сегодня оно восстанет ради нас. Стая скулит.

– Мы сидим здесь и пьем, а слепые псы рыщут по красной земле. Старуха Крил! Старуха Крил и твои жаждущие щенята! – воскликнул Тони, по-видимому, в приступе экстаза – сильного, но понятного лишь ему.

У колен Кэт поставили чашу, и ее передернуло. Подобные чаши она видела в музее Эксетера и много лет назад на слайдах в Плимуте, где показывали рукотворные артефакты из брикберских пещер. Каждый раз Кэт при их виде тошнило.

На грязной земле перед ней лежала верхушка человеческого черепа – на этот раз бледная и до сих пор влажная изнутри: одно из новейших приобретений в коллекции Брикбера. Эта чаша имела особое значение, как и предметы, погребенные с Красными королевами тысячи лет назад ради их сохранности. Эта емкость предназначалась для целей, не оставшихся ни в письменных, ни в устных источниках.

«Распилите ему башку».

Заскулив, Кэт отшатнулась от мерзкого предмета, поползла на ягодицах и уперлась в ближайшую стену. Она оказалась в углу, перед глазами все побелело, и Кэт сплюнула горькую слюну, накопившуюся во рту.

Ухмыльнувшись, Тони сменил тон и образ престарелого блаженного мудреца, переместившись на пару тысяч лет вперед ради более свежего лексикона:

– Отлично. На голодный желудок даже лучше – сильнее подействует и не рассосется. Я-то знаю, я все принимал. Скажу иначе: тебе не стоит оставаться в трезвом уме, а это дерьмо немножко притупит восприятие. Просто так никто не выдержит старуху Крил, девочка моя, – надо надраться. Так что пей, потому что тебя ждет самое сильное переживание в жизни. Рискну даже сказать, что это причастие – вроде как анестезия перед операцией, если ты меня понимаешь. Потому что в соседней комнате тебя буквально разберут. Ты, девочка моя, прокрутила нас через мясорубку, так что придется тебе ответить – а больше врагов у нас не осталось. Кого еще отдать – собак-то выпустили. Разве не разумно?

– Обычаи красноты. – Нанна коснулась руки отца, будто он вел себя неучтиво и ставил гостя в неловкое положение. – То, что ты испытаешь, мы разделим. Через твой ужас, Кэт, мы все испытаем откровение. Отойти красноте – великая почесть.

– Очередная эра подходит к концу. – Тони оттолкнулся от палки и выпрямился. – И не последняя. Но мы запомним твои крики в тот день, когда ты оросишь священную землю. Так что пей, девочка, пей свою последнюю чашу. Краснота ждет. Твой рейс между стен уже забронирован.

– Краснота вечна, – улыбнулась дочь Тони. – И мы, ее дети, вечны.

Реликты

41

Обмазав себя красным, надев маски, они шли по дороге – мать и ее любимый сын, толкавший ее коляску. Каждая трещина и кочка в асфальте, сопровождавшаяся вздрагиванием и прыжками резиновых колес, а также шагами худых обнаженных тел, была им знакома.

– Все закончится там, где началось, – сказало существо в кресле-коляске то ли Финну, то ли себе.

В нос ее сыну струилась вонь от черной маски, болтавшейся на голове старухи: маска пахла старыми псами, сохнувшими у костра, и потом, ставшим от возраста резким. Запах маски был сильнее запаха навоза из загонов для пони, или дождя на асфальте, или холодного густого аромата разворошенной земли. Маску старухи носили задолго до того, как она ее нашла, – точного возраста этого головного убора семья до сих пор не знала. Его неопрятная грива окутывала острые плечи старухи много-много раз, как окутывала многие другие плечи до нее.

– Тише, матушка, – ответил Финн, потягивая носом. – Мы всё решили. Это всего лишь временное затруднение.

Лохматая голова в коляске задергалась и издала надрывный, хотя и приглушенный возглас:

– «Ты видела… они… шевелятся?» – вот что она мне сказала!

Сын кивнул, как кивают, когда слушают вполуха что-то, что слышали уже очень много раз.

– Кто мог знать, что оно будет двигаться так быстро? – продолжала старуха скулить через дикую морду мохнатого шлема, не получив от Финна ответа. – И что подойдет так близко?

– Я знаю эту историю, матушка.

Огромный, размером с голову бизона, черный шлем, украшенный спереди дьявольской обезьяньей гримасой, взъерошенный, всклокоченный, вскоре склонился вперед, будто существо в кресле уснуло. Зубастый рот продолжал ухмыляться, а пустые глазницы смотрели на дорогу под вращающимися, стучащими колесами.

Между лохматыми челюстями бездонного рта красное и неестественно морщинистое лицо закрыло глаза – его владелица вспоминала, как впервые выпала из времени. Пассажирка коляски действительно забылась, но не сном, а грезами о давно прошедших временах, столь же живых для нее, сколь произошедшее неделю назад.

Сорок лет назад она вошла в залы того, что здесь было до нее. Если бы она этого не сделала, ни за что не прожила бы так долго.

– Я никогда не увидела бы этот день, – пробормотала она. – Наш последний день на посту пастырей.

– Матушка, это не так, – сын ее услышал. – Это не конец.

В тот далекий миг девчонке показалось, что стены под землей шевелятся – и она была права. Та девчонка открыла Крил, и это стало далеким началом; она слишком быстро умерла, не поняв, что ею овладело, что она выпустила на свободу своим ужасом.

– Это произошло задолго до того, как мы узнали их природу, сынок. Финн? Ты со мной, мой мальчик?

– Я рядом, матушка, – вот. – Финн протянул руку и погладил зубы в хорошо сохранившихся деснах маски – пыльные, неровные клыки цвета смолы. – Мы повернемся вокруг твоей колонны. Нужно все сделать, как только там окажемся, матушка. У нас как раз достаточно людей, и Крил снова прямо у нас под ногами.

– Она была такая милая, веселая. Совсем дитя.

«Всего лишь ребенок, ничего больше – такова была та первая девчонка, предтеча. Иногда Джесс даже вспоминала ее имя – Мэдди Гросс. Также она с горечью вспоминала, какую неплохую игру эта девчонка вела в „салоне“ мужчины Джесс на ферме; как страстно хотелось этой милой овечке урвать хотя бы кусочек от славы Тони.

Тот привлек внимание юной Мэдди в таверне близ Дилмута. Мужчины всегда находили, для чего использовать девочек вроде Мэдди».

– Тони. Трубадур.

– Он тоже здесь, матушка, – видишь, с Нанной впереди? Мы вместе. Мы сделаем это вместе, как всегда делали.

«Но как он ковыляет, как сгибается над палкой. Теперь Тони – старик, который не может идти без дочери. И все же он – по-прежнему самовлюбленный мальчишка-садист, которого она забрала себе в Германии давным-давно».

– Здесь все про него слышали.

«Как все обожали ее мужчину – Тони, павшую звезду, купившую заброшенную ферму на перекрестке».

– Но под землей, сынок…

«Там, под землей, красота Мэдди не имела значения – важна была только ее беспомощность».

– Не просто наше прошлое – мы узрели нечто бесконечно более великое.

– И увидим гораздо больше, матушка. Вместе. Не здесь – здесь все кончено. Но мы выживем, подобно красноте. Как и всегда.

– «Как далеко ты готова зайти?» – спросила я ее. Как там ее звали?

«Тогда, сорок лет назад, темнеющее сумеречное небо сурово, зловеще нависало над ними, но девчонка по имени Мэдди Гросс все равно пошла за Джесс под землю через старую дверь в карьере. На ней были красные ботинки с толстыми квадратными каблуками и особенный замшевый жакет, принадлежавший ей, Джесс, женщине Тони, – той самой, которую Мэдди предала в ее же доме и там же нашла ее жакет.

Джесс выбрала этот фиолетовый жакет со стразами в Копенгагене, когда встречалась с Таллом. Там, под землей, Джесс не знала, как поднять с девчонкой этот вопрос: соперница пустила корни глубоко, стала дорога Тони. Джесс просто хотела напугать ее где-нибудь, где было темно, – да, в темноте. И все – она только хотела ее напугать».

– Это оказалось вне моей власти, сынок. Краснота пришла и наполнила собой воздух.

– Да, матушка. И нельзя заставлять ее ждать теперь – она на пороге.