Адам Кучарски – Законы эпидемий. Как развиваются и почему прекращаются эпидемии болезней, финансовые кризисы, вспышки насилия и модные тренды (страница 55)

Базы данных о передвижениях людей могут дать очень много информации; и все же их возможности небезграничны. Существует один тип взаимодействий, который практически невозможно отследить даже при наличии очень подробной информации. Это краткий, зачастую незаметный и трудноуловимый момент на ранней стадии эпидемии. Именно такие моменты становились причинами некоторых печально известных инцидентов в истории медицины.

В конце напряженной недели некий врач заселился в номер 911 гостиницы Metropole Hotel в Гонконге. Чувствовал он себя неважно, но все же решился на трехчасовую автобусную поездку с юга Китая, чтобы попасть на свадьбу к племяннику, назначенную на эти выходные. Симптомы, похожие на гриппозные, появились у него несколькими днями ранее и никак не проходили. Дальше – хуже. Спустя сутки он оказался в реанимации, а через десять дней умер[577].

Это случилось 21 февраля 2003 года, а врач был первым пациентом с SARS в Гонконге. В итоге больных, связанных с отелем Metropole, оказалось 16 человек: это были постояльцы, номера которых находились напротив номера врача, рядом с ним и дальше по коридору. Болезнь постепенно распространялась, и необходимо было срочно изучить новый вирус, который ее вызывал. Но у ученых не было даже базовой информации, например о временном интервале между заражением и появлением симптомов (то есть инкубационном периоде). Случаи заболевания регистрировались по всей Юго-Восточной Азии, и статистик Кристл Доннелли с коллегами из Гонконга и Имперского колледжа Лондона взялись рассчитать этот крайне важный параметр[578].

Проблема с вычислением инкубационного периода состоит в том, что нам редко удается зарегистрировать момент заражения. Мы видим лишь появление симптомов у заболевших людей. Если мы хотим рассчитать инкубационный период, нам нужно найти людей, которые могли заразиться только в какой-то определенный промежуток времени. Например, бизнесмен, останавливавшийся в отеле Metropole, мог пересекаться с врачом из Китая только один день. Он заболел SARS шесть дней спустя, а значит, этот интервал соответствует инкубационному периоду. Доннелли и ее коллеги попытались собрать все подобные примеры, но их оказалось не так много. Из 1400 больных SARS, которые были зарегистрированы в Гонконге к концу апреля, только для 57 удалось точно определить момент контакта с вирусом. Судя по всем этим случаям, инкубационный период SARS составлял в среднем 6,4 суток. Тот же метод позднее использовался для оценки инкубационного периода других инфекций, в том числе во время пандемии гриппа в 2009 году и эпидемии Эболы в 2014-м[579].

Конечно, есть и другой способ вычислить инкубационный период: намеренно кого-нибудь заразить и посмотреть, что произойдет. Один из самых постыдных примеров такого подхода – история, произошедшая в Нью-Йорке в 1950–1960-х годах. В государственной школе Уиллоубрук училось более 6000 детей с задержками умственного развития. Школа была переполнена, там часто не соблюдались санитарные нормы и нередко случались вспышки гепатита. Поэтому педиатр Сол Кругман решил провести в ней исследование этой болезни[580]. Вместе со своими коллегами Робертом Макколлумом и Джоан Джайлз он намеренно заражал детей гепатитом, чтобы выяснить, как развивается и распространяется болезнь. Они не только рассчитали инкубационный период, но и выяснили, что имеют дело с двумя разными вирусами гепатита. Один из них, названный вирусом типа А, передавался от человека к человеку при контакте, тогда как другой, вирус типа В, переносился с кровью.

Это исследование не только привело к открытию, но и вызвало ожесточенные споры. В начале 1970-х годов критика усилилась, и эксперименты были прекращены. Исследователи настаивали на этичности своего проекта: он был одобрен несколькими комиссиями по медицинской этике, родители испытуемых давали ученым свое согласие, а поскольку санитарные условия в школе были плохими, многие дети в любом случае заразились бы гепатитом. Противники эксперимента возражали, что в документах, которые подписывали родители, отсутствовали важные детали и что Кругман преувеличивал вероятность заражения естественным путем. «Это были самые неэтичные эксперименты на детях, которые когда-либо проводились в США», – говорил выдающийся разработчик вакцин Морис Хиллеман[581].

В связи с этим возникает вопрос, как быть с полученными знаниями. Статьи с результатами исследования в школе Уиллоубрук цитировались сотни раз, но не все исследователи соглашались с подобным признанием. «Каждая новая ссылка на работу Кругмана и Джайлз добавляет ей видимой этической респектабельности, и, на мой взгляд, эти ссылки следует прекратить или, по крайней мере, серьезно ограничить», – писал врач Стивен Голдби в своем письме журналу Lancet в 1971 году[582].

Можно привести много других примеров медицинских знаний, полученных не самыми этичными способами. В начале XIX века из-за увеличения числа медицинских факультетов возник огромный спрос на трупы для изучения анатомии. Трупов, передаваемых по официальным каналам, не хватало, и сформировался криминальный рынок: тела выкапывали из могил и продавали преподавателям[583]. Но куда больший шок вызывают эксперименты на живых людях. Во время Второй мировой войны нацистские врачи в Аушвице намеренно заражали людей разными болезнями, в том числе тифом и холерой, чтобы определить их инкубационный период и другие особенности[584]. После войны медицинское сообщество разработало Нюрнбергский кодекс, регулирующий принципы проведения медицинских опытов на людях. Но сомнительные эксперименты на этом не закончились. Значительная часть наших знаний о тифе получена из исследований 1950–1960-х годов, в которых участвовали заключенные американских тюрем[585]. И конечно, нельзя забывать об учениках школы Уиллоубрук, опыты на которых перевернули представления о гепатите.

Несмотря на эти жуткие примеры экспериментов на людях, исследований с намеренным заражением становится все больше[586]. В разных уголках мира добровольцы вызываются участвовать в исследованиях малярии, гриппа, лихорадки денге и других болезней. В 2019 году проводилось несколько десятков таких исследований. Конечно, некоторые патогены слишком опасны – например, о намеренном заражении Эболой не может быть и речи, – но в некоторых случаях общественная и научная польза от эксперимента на людях перевешивает небольшой риск для участников. Сегодня эксперименты с заражением проводятся по более строгим этическим правилам, особенно в части информирования участников и их согласия, но баланс между пользой и риском должен соблюдаться всегда. Этот баланс выходит на первый план и в других областях.

8

Некоторые проблемы

Гренвилл Кларк уже собирался приступить к обязанностям председателя конференции, когда кто-то передал ему сложенную записку[587]. Юрист по образованию, Кларк организовал конференцию, чтобы обсудить будущее только что основанной Организации Объединенных Наций и ее роль в сохранении мира. В стенах Принстонского университета уже собралось шестьдесят делегатов, но к ним хотел присоединиться еще один. Записка, которую держал в руках Кларк, была от Альберта Эйнштейна, чья лаборатория находилась в соседнем Институте перспективных исследований.

Дело происходило в январе 1946 года, и многие физики были обеспокоены той ролью, которую они сыграли в атомных бомбардировках Хиросимы и Нагасаки[588]. Эйнштейн давно придерживался пацифистских взглядов и выступал против бомбардировок, но в 1939 году именно его письмо президенту Рузвельту дало старт американской ядерной программе[589]. Во время Принстонской конференции один из участников поинтересовался мнением Эйнштейна по поводу неспособности человечества обуздать новую технологию[590]: «Почему разум человека способен проникнуть вглубь атома и понять его строение, но мы не можем придумать политические средства, чтобы не позволить атому нас уничтожить?» – «Все просто, друг мой, – ответил Эйнштейн. – Потому что политика труднее физики».

Ядерная физика – один из самых ярких примеров технологии двойного назначения[591]. Научные исследования в этой сфере приносят огромную пользу обществу, но в то же время они могут быть использованы во вред. В предыдущих главах мы уже сталкивались с примерами технологий, которые можно использовать как во благо, так и с преступными целями. Благодаря соцсетям мы поддерживаем связи со старыми друзьями и находим новые полезные идеи. Но по тем же соцсетям распространяется ложная информация и другой вредный контент. Анализ вспышек преступности позволяет выявлять людей из группы риска и прерывать распространение насилия; но если использовать этот анализ в несовершенном полицейском алгоритме, это может привести к дискриминации меньшинств. Масштабные базы данных GPS помогают эффективно реагировать на катастрофы, улучшать транспортную инфраструктуру и выяснять, как распространяются болезни[592]. Но с этими базами также связан риск утечки личной информации, что ставит под угрозу нашу частную жизнь и даже безопасность.

В марте 2018 года газета Observer сообщила, что компания Cambridge Analytica тайно собирала данные десятков миллионов пользователей фейсбука для создания психологического портрета американских и британских избирателей[593]. Хотя статистики сомневаются в эффективности таких портретов[594], скандал подорвал доверие общества к технологическим фирмам. По мнению программиста и бывшего физика Йонатана Зангера, это современная версия этических проблем, которые в свое время возникали в медицине и ядерной физике[595]. «Информатика, в отличие от других наук, еще не сталкивалась с серьезными негативными последствиями действий своих специалистов», – писал он. При освоении новых технологий мы не должны забывать о горьком опыте, обретенном в других областях.