Адам Кучарски – Законы эпидемий. Как развиваются и почему прекращаются эпидемии болезней, финансовые кризисы, вспышки насилия и модные тренды (страница 16)

Отношение к людям из групп риска как к особым, непохожим на остальных, порождает высокомерное отношение к ним, что ведет к сегрегации и стигматизации. Это, в свою очередь, затрудняет борьбу с эпидемиями. Больные часто испытывают чувство вины и страха, и из-за этого многие эпидемии, от ВИЧ/СПИДа до Эболы, долгое время оставались незамеченными. Подозрения, связанные с болезнью, делали инфицированных людей и их родственников изгоями в местных сообществах[145]. В результате люди не хотели сообщать о своей болезни, что, в свою очередь, способствовало дальнейшей передаче инфекции и мешало выявить тех, кто играл ключевую роль в ее распространении.

В начале февраля 2020 года «суперраспространителем» COVID-19 был объявлен некий британец, который посетил Сингапур и перед возвращением на родину успел передать инфекцию нескольким людям в лыжном шале во Франции. Несколько недель спустя, когда стало известно о первом случае заражения в Великобритании, СМИ вновь загорелись идеей найти виновного. 1 марта Sunday Times вышла с заголовком «Коронавирус: охота за нулевым пациентом – британским распространителем вируса»[146]. Сколько людей, прочитав такой заголовок, захочет оказаться этим пациентом? Сколько из них в итоге откажутся от тестирования на COVID-19, махнув рукой на тот легкий кашель, который появился у них после катания на лыжах в Северной Италии?

К сожалению, охотничий настрой проявился не только в газетных заголовках. Новости об «уханьском коронавирусе» и «китайском гриппе» сопровождались сообщениями о нападениях на расовой почве в разных точках мира, от Лондона до Лос-Анджелеса. Сразу несколько известных персон, включая американских политиков и телеведущих, заявили, что выражение «китайский грипп» и ему подобные вполне оправданны: ведь если бы Китай раньше сообщил о масштабах вспышки, объясняли они, США успели бы как следует подготовиться к эпидемии. Но согласно расследованию журнала Atlantic, к началу марта (то есть спустя пять недель после того, как ВОЗ объявила растущую эпидемию «чрезвычайной ситуацией в области общественного здравоохранения, имеющей международное значение») в США на вирус было протестировано всего 1895 человек. (Для сравнения: в Великобритании к тому моменту тестирование прошли более 20 000 человек)[147]. Точно так же, как и в начале пандемии СПИДа, некоторые политики и СМИ предпочли обвинить в кризисе отдельные сообщества вместо того, чтобы признать собственные недоработки.

На протяжении всей человеческой истории вину за эпидемии возлагали на те или иные группы людей. В XVI веке англичане были убеждены, что сифилис пришел из Франции, и называли его «французской сыпью». Французы считали, что этот недуг родом из Неаполя, и для них сифилис был «неаполитанской болезнью». В России это была польская болезнь, в Польше – турецкая, в Турции – христианская[148].

Подобные стереотипы очень устойчивы. Пандемию гриппа 1918 года, убившую десятки миллионов людей по всему миру, мы до сих пор называем испанкой. Это название возникло во время эпидемии потому, что, судя по сообщениям в газетах, из всех стран Европы от гриппа больше всего страдала Испания. Но информация в газетах не соответствовала действительности. В то время в Испании не существовало военной цензуры, которая запрещала бы сообщать о новых случаях болезни, – в отличие от Германии, Англии и Франции, где такие сведения замалчивались из опасений, что это подорвет боевой дух армии. Таким образом, из-за молчания СМИ в этих странах создавалось впечатление, будто в Испании уровень заболеваемости выше, чем где бы то ни было. (Испанские газеты, в свою очередь, пытались переложить вину за эпидемию на французов)[149].

Если мы не хотим связывать названия болезней с какими-либо странами, хорошо бы предложить альтернативу. Субботним мартовским утром 2003 года группа экспертов собралась в штаб-квартире ВОЗ в Женеве, чтобы обсудить новую инфекцию, обнаруженную в Азии[150]. Случаи заражения были зарегистрированы в Гонконге, Китае и Вьетнаме, а утром пришло сообщение о пациенте из Франкфурта. ВОЗ собиралась объявить о глобальной угрозе, но сначала нужно было придумать название болезни. Требовалось что-то запоминающееся, но без стигматизации стран, которые первыми столкнулись с инфекцией. В итоге было выбрано название «тяжелый острый респираторный синдром», или SARS.

Во всем мире на разных континентах было зарегистрировано более 8000 случаев SARS. Несколько сотен человек умерли. Несмотря на то что в июне 2003 года эпидемию удалось взять под контроль, общие финансовые потери составили около 40 миллиардов долларов[151]. В эту сумму входили не только прямые затраты на лечение, но и экономические потери из-за закрытия предприятий, простаивания отелей и отмененных сделок.

По мнению Энди Холдейна, ныне главного экономиста Банка Англии, общие последствия эпидемии SARS были сравнимы с последствиями финансового кризиса 2008 года. «Сходство поражает, – говорил он в 2009 году[152]. – Удар наносит внешнее событие. Страх парализует систему, и она разрушается. Сопутствующий ущерб оказывается масштабным и глубоким».

Холдейн отметил, что общество обычно реагирует на эпидемию одним из двух способов: убегает или прячется. В случае с инфекционной болезнью бегство – это попытка покинуть затронутый эпидемией район в надежде избежать заражения. Во время эпидемии SARS запреты на путешествия и другие меры контроля ограничили эту возможность. Если бы зараженные люди активно перемещались – и не были бы выявлены и изолированы органами здравоохранения, – вирус достиг бы других регионов[153]. Попытки бегства порой наблюдаются и в финансовом мире. Опасаясь краха, инвесторы пытаются сократить потери и распродают активы, что ведет к дальнейшему падению цен.

Иной вариант поведения – прятаться, избегая ситуаций, которые могут привести к контакту с инфекцией. Если происходит вспышка болезни, люди начинают чаще мыть руки и сокращают социальную активность. Во время финансового кризиса банки придерживают деньги, не рискуя выдавать кредиты населению, бизнесу и другим институтам. Однако Холдейн указывал на существенную разницу между такой реакцией при эпидемии болезни и при финансовом кризисе. В первом случае стратегия «спрятаться» обычно помогает ограничить распространение болезни, хотя и приводит к финансовым потерям. Но удержание денег в банках во время спада может усугубить проблемы, как это произошло с кредитным обвалом, который ударил по экономике в преддверии кризиса 2008 года.

Термин «кредитный обвал» часто появлялся на первых полосах газет в 2007–2008 годах, но экономисты пользуются им с 1966 года. Тем летом американские банки внезапно прекратили выдавать ссуды. В предыдущие годы спрос на них был высоким, и банки делали кредит все более доступным, чтобы поддержать эту тенденцию. В конце концов у банков закончились деньги, полученные от вкладчиков, и кредитование приостановилось. Банки не стали требовать большие проценты – они просто перестали выдавать ссуды. Ограничения кредитования случались и раньше; в 1950-х годах в США отмечалось несколько случаев сжатия кредита – хотя некоторые экономисты считали «сжатие» слишком мягким определением для внезапного удара, обрушившегося на экономику в 1966 году. «Обвал – это нечто другое, – писал в то время экономист Сидни Хомер. – Он болезненный по определению и даже может переломать кости»[154].

Кризис 2008 года был не первым случаем, натолкнувшим Энди Холдейна на мысль о заражении в финансовых системах[155]. «Помню, еще в 2004–2005 годах я составлял записку о том, что из-за такого рода инфекций мы вошли в эпоху “суперсистемного риска”». В той записке указывалось, что финансовая сеть в одних ситуациях может быть устойчивой, а в других оказаться чрезвычайно хрупкой. Эта идея хорошо знакома экологам: структура сети может обеспечить ее устойчивость к небольшим шокам, но при сильном потрясении та же структура сделает сеть уязвимой перед угрозой коллапса. Представьте себе рабочий коллектив. Если большинство людей успешно справляются с обязанностями, более слабым работникам ошибки сойдут с рук, поскольку у них есть связи с эффективными сотрудниками. Но если весь коллектив оказывается в трудной ситуации, те же самые связи будут тянуть эффективных сотрудников вниз. «Суть в том, что такая интеграция действительно снижает вероятность небольших кризисов, но повышает вероятность масштабного краха», – полагает Холдейн.

Идея была пророческой, но не получила широкого признания. «К сожалению, ту записку положили под сукно, – вспоминал Холдейн. – Пока не случился кризис». Почему же его мысль не нашла понимания? «В то время было трудно заметить признаки системного риска. Казалось, в мире финансов все спокойно». Ситуация изменилась осенью 2008 года. После краха Lehman Brothers люди в банковской отрасли начали мыслить категориями эпидемии. По словам Холдейна, это был единственный способ осмыслить произошедшее. «Не прибегая к понятию заражения, невозможно объяснить, почему история с Lehman Brothers обрушила финансовую систему».

Если перечислить особенности сети, которые могут ускорить заражение, то выяснится, что всеми этими особенностями обладала банковская система, существовавшая до 2008 года. Начнем со связей между банками. Эти связи не были распределены равномерно: в сети доминировало небольшое число организаций, что создавало огромный потенциал для суперраспространения. В 2006 году исследователи, сотрудничавшие с Федеральным резервным банком Нью-Йорка, проанализировали структуру платежной сети Федеральной резервной системы. Изучив переводы на общую сумму 1,3 триллиона долларов США между несколькими тысячами американских банков за один из обычных дней, они обнаружили, что 75 % платежей проходили всего через 66 учреждений[156].