Адам Кристофер – Возвращение Дауда (страница 42)
Чувствуя, как нарастает паника, он зажмурился и сосредоточился, чтобы взять себя в руки.
Потом открыл глаза, свернул крышечку с флакона Аддермирской микстуры и осушил его одним глотком. Жидкость была прохладной и сладкой на вкус, и он почувствовал, как становится ясно в голове, а странное холодящее ощущение в руке уходит.
Дауд лег на диван и позволил слабости охватить его. Прежде чем закрыть глаза, он ощупал куртку и достал осколок черного зеркала. Подержал перед лицом, глядя на собственное отражение в свете лампы. Он казался себе постаревшим и уставшим. Потом Дауд наклонил зеркало, и ему показалось, что там виден оранжево-красный свет и слышится рев огня, отдающегося эхом в веках.
А потом Дауд уснул.
«Проведя два года в обществе еретиков, безумных и тех редких злодеев с черным сердцем, практикующих истинную магию, могу сказать со всей откровенностью, что видал такое, чего не выдержали бы многие иные. Хотя испытания и невзгоды лежат на сердце тяжким грузом, я обязан вести хронику уникальной возможности лицезреть всевозможные извращения, которыми Чужой награждает тех, кто ищет его нечестивого совета».
– Все готово?
Слуга ведьмы обернулся к своей хозяйке, Люсинде, и низко склонился, возя рваными полами черного плаща по земле. Не разгибаясь, он поднял взгляд к ее лицу. Помялся – наверное, боясь, что огорчит ее. Заломил руки и живо закивал.
– Все подготовлено, моя госпожа, – сказал он. Едва ли не прижимаясь к земле в самоуничижении, он обернулся и показал на особняк, прилепившийся к горе на другой стороне пропасти.
– Дауд спит в старом доме. Осталось лишь разбудить его – и ловушка захлопнется.
Люсинда наклонила голову, глядя на особняк. Солнце поднималось, небо над головой стало фиолетовым и оранжевым.
Новый день. Новое начало.
– Надеюсь, оно того стоит, – сказала Кэйтлин. Она прислонилась к низкой белой стенке, сложив руки, и смотрела вниз, не желая встречаться с Люсиндой взглядом.
Люсинда подошла к ней, потом подняла ее подбородок пальцем. Кэйтлин пыталась отвести глаза от сестры, но потом все же взглянула ей в лицо.
– Я жалею об этих смертях не меньше твоего, – сказала Люсинда.
Губы Кэйтлин были плотно сжаты. Люсинда знала, что за боль та чувствует, – они потеряли двух своих сестер в Королевской кунсткамере. Значительная потеря, учитывая, как уменьшился ковен после поимки Брианны Эшворт. Кэйтлин сбежала – Люсинда знала, что ее сестру гложет чувство вины, но это было мудрое решение. Потому что так и нужно было поступить. Кэйтлин нашла и принесла несколько линз Оракула – машины, что касалась самой Бездны. Машины, созданной Брианной, которая работала вместе с самим Кирином Джиндошем.
И две слабые ведьмы даже облегчили им задачу. С каждым часом Люсинда ощущала, как сила ускользает от нее. Если делиться остатками с другими, то силы уходят быстрее, но теперь она чувствовала, что может удерживать их немного дольше. Чернильные линии по ее телу – очередная работа Брианны – горели и пульсировали.
Ей это пригодится. Для ловушки потребуется каждая толика силы, что она сможет призвать.
Но этого она не сказала Кэйтлин. Та потеряла не только двух подруг, но и возлюбленную. Убитую тем, кто сейчас спит так близко.
Она показала на особняк.
– Но мы отомстим, поверь мне. Когда Дауд проснется, мы схватим его. Это только вопрос времени.
Кэйтлин уставилась на Люсинду, а потом улыбнулась. Она бросила взгляд на согбенного фамильяра Люсинды, жалкого коротышку, не более чем кулька лохмотьев на земле.
– А что с последней частью?
Люсинда проследила за взглядом сестры. Потом подошла к слуге. Опустила руку к пресмыкающемуся человеку – он поднял взгляд и отскочил в испуге… а потом медленно протянул собственную иссушенную руку, а на лице его была смесь удивления и восторга.
Люсинда обняла его, подойдя ближе – так близко, что их тела крепко прижались друг к другу.
– Чаллис, ты сослужил добрую службу.
– Да, госпожа.
– Ты сделал все, что я просила.
– Да, госпожа.
– Не задавая вопросов.
– Да, госпожа.
– Тогда внемли мне, Чаллис. У меня для тебя последнее задание.
– Что угодно, госпожа! Что угодно.
Люстинда опустила на него взгляд. Кэйтлин присоединилась к ней.
– Я надеялась, что ты так скажешь, – произнесла Люсинда. Она подняла руки, и ее ногти выросли в длинные изогнутые когти – как и у Кэйтлин.
Смертный вопль Чаллиса разнесся над пропастью и отразился от стен особняка Кирина Джиндоша, прежде чем угаснуть над городом ранним утром.
«Вы спрашиваете, на что похожа видом и ощущением Бездна, если ее можно измерить как реальное место. Вот мой ответ: не забивайте голову подобными вопросами. Она не менее реальна, чем все, что я испытывала, но если бы вы понимали ее, то знали бы, что в этих словах столько же смысла, как если бы я сказала, что была мертва.
Бездна невыразима. Она бесконечна и находится нигде, вечна и изменчива. Есть многое в бесконечной черной Бездне, друг Джиндош, чего не снилось вашей натурфилософии.
Позабудьте о том, что вне вашей досягаемости, и довольствуйтесь тем, что вам даровано больше соображения, чем обычному человеку».
Камень, и пепел, и холодная тьма.
Дауд озирается. Он чует ржавчину и порчу. Он чувствует металл и острый кислый привкус электричества.
Он стоит на скале, серой, темной и древней. Седые облака кружатся над ним в бесконечной пустоте, что окружает его, окружает все. Это нигде, не какое-то конкретное место.
Это Бездна.
– Скажи мне, Дауд, ты правда думал, что все будет так? Правда думал, что твоя история кончится этим?
Дауд оборачивается и смотрит на него – молодого человека с короткими темными волосами и маленькими черными глазами. Молодой человек стоит, сложив руки, спиной к растущему свету, словно в раннем утреннем рассвете. Только в Бездне нет солнца, нет утра, а свет холодный, яркий и синий.
Чужой смотрит на Дауда с непроницаемым выражением, потом начинает двигаться и кружит вокруг Дауда, как художник кружит вокруг мольберта.
Дауд стоит, наблюдает. Молчит.
– Думаешь, ты один, Дауд? Думаешь, ты единственный, кому больно? Бегство от прошлого, которое ты не можешь забыть, огонь злых деяний в твоем разуме – огонь, который, как бы ты ни старался, тебе не затушить до конца. Угли навсегда останутся в тебе, будут гореть в вечной ночи твоего существа.
Дауд сжимает кулаки. Он сдвигается с места, идет по кругу вслед за Чужим, не сбавляя шагу.
– Я наблюдал за миром четыре тысячи лет, – произносит Чужой. – Можешь ли ты хотя бы представить такой срок? Если бы мог, ты бы сошел с ума.
Дауд поднимает подбородок и говорит:
– Так вот почему ты все это делаешь?
Чужой останавливается и смотрит на Дауда, крепко прижав руки к телу, пока в его черных глазах отражается оранжевый свет из давних времен. Он склоняет голову.
– Возможно, я тебя недооценил.
Дауд делает шаг к чудовищу, к источнику таких неурядиц, таких садистских поступков. Но тут камни Бездны сдвигаются, архитектура пустоты меняется – и Чужой стоит очень далеко на глыбе, парящей в черно-синем пространстве.
– Ты зовешь себя Чужим, – говорит Дауд, – но это же неправда, так ведь? Ты не наблюдаешь со стороны. Ты не чужой. Ты во все вмешиваешься.
Дауд поднимает руку, показывая тыльную сторону ладони. На его коже полыхает синим и белым метка.
Дауду кажется, что Чужой вздрагивает, но он не уверен.
– Сколько нас было? Скольких ты клеймил своей меткой? Сколько стали твоими орудиями – твоей собственностью? Сколько делали за тебя твою работу, влияли на мир ради твоей потехи? Сколько жили и умерли за тебя?
– Ты все еще не понимаешь.
Дауд делает еще шаг. Руку он не опускает.
– Ради чего? Скажи хотя бы это. Чего ты хочешь – чего ты на самом деле хочешь?
Чужой снова склоняет голову, и вдруг он здесь – прямо перед Даудом, на расстоянии вытянутой руки.
– Знаешь, ты всегда был одним из моих любимчиков, – говорит он и снова начинает шагать по кругу. – Ты прав. Их было много – столько имен, столько жизней. Но жизней таких коротких, трепещущих, как умирающее пламя; вы уходите еще до того, как осознаете, какой малый срок вам отведен.