Адам Кристофер – Порченый (страница 47)

Эмили заставила себя встать. В ту же секунду «китобой», которого она не заметила раньше, схватил ее за руку и потащил в самый центр бойни, где ее снова поставили на колени.

Жуков что-то сказал, но она не расслышала его слов. Она не слышала и не видела ничего, кроме отражения в зеркале.

Оно снова дрогнуло и изменилось. В его гладкой поверхности все еще отражалась бойня, но цех был пуст – не было ни ее, ни Жукова, ни «китобоев». Цех был погружен во тьму, сквозь трещины в полу пробивались сорняки, а дальняя стена – толстенная дальняя стена, которая должна была отражаться прямо за спиной у Эмили, высокая и неприступная, – лежала в руинах, напоминавших зловещую щербатую усмешку, которой бойня улыбалась городу.

Городу, охваченному огнем.

Эмили видела его целиком, до самых окраин. От знаменитой Часовой башни осталась лишь развалина, река Ренхевен сама превратилась в зеркало и отражала адский огонь.

Дануолл был разрушен – все дома, все постройки выгорели дотла. На глазах у Эмили стены рушились, подобно замкам из песка, и в воздух вздымались клубы пыли, которые смешивались с густым черным дымом, плававшим над городом, как чернила в воде.

Она видела и Дануоллскую башню. Свой дом, имперскую крепость, великий символ не только Дануолла и острова Гристоль, но и всей империи.

Вот только Дануоллская башня была разрушена и покинута, ее стены расрескались и упали. Огонь еще не добрался до нее, но оставалось недолго. Единственные оставшиеся обитатели башни уже бежали прочь.

И это были крысы.

Тысячи и тысячи крыс. Они текли единой волной, наступая друг на друга, перелезая через булыжники и поваленные стены, выпрыгивая из окон, больше похожих на пустые глазницы гниющих черепов.

Крысиная чума уничтожила Дануолл. Крысиная чума убила всех до единого, и теперь город был охвачен огнем. Дануолл был мертв, остался в прошлом, стал историей, трагедией, которая похоронным колоколом звучала сквозь века.

– Равновесие, – сказал Жуков.

Эмили поморщилась от этого слова и моргнула. Вдруг изображение в зеркале вновь дрогнуло, и она увидела китобойню такой, какой она и была. Она увидела себя, и Жукова, и «китобоев», и…

Нет. Это была не она. Почему-то в центре цеха стоял трон – тот самый трон. И на нем сидела женщина – императрица, – но она была старше, ее волосы поседели и растрепались, лицо осунулось, под глазами залегли черные тени.

Эмили узнала ее. Но это было не воспоминание. Это было не прошлое. Это происходило сейчас. В настоящем. В настоящем, которое так и не наступило и не могло наступить.

Потому что женщину на троне убили. Зарезали почти пятнадцать лет назад.

Это была Джессамина I Колдуин.

Мать Эмили, которая, сидя на сломанном троне, потухшими глазами взирала на пылающий город.

Эмили тряхнула головой и зажмурилась. За закрытыми веками плясали тени пожара. Не открывая глаз, она запрокинула голову и закричала.

Она кричала, пока не сорвала голос, пока в легких не кончился воздух. Затем она упала на бок и щекой ударилась о твердый и влажный пол.

Хорошо. Очень хорошо. Пол был холодным, щеку пронзило болью, и Эмили сконцентрировалась на этой боли, приказывая себе не попадать в плен иллюзий, вернуться к реальности, очнуться здесь и сейчас. И не играть в игры Жукова.

Он смеялся. Эмили открыла глаза. Зеркало висело все там же, но теперь отражало лишь бойню – такой, какой она и была, – как самое обычное зеркало. И все же, глядя на него, Эмили заметила, как по его поверхности то и дело пробегала рябь, словно это было не стекло, а глубокое море, по которому пробегал легкий ветерок.

Эмили приподнялась на локте. В голове застучало, но затем все стихло. Она посмотрела на Жукова, который стоял рядом.

– Что ты такое? – хриплым шепотом спросила она.

– Меня зовут Жуков, – ответил он, – и я герой Тивии. Двадцать лет я служил своей стране, и служил хорошо.

Он поднял руку ладонью вверх, протянул ее к зеркалу и сжал пальцы, словно вытаскивая что-то.

Вытаскивая прошлое в настоящее, чтобы показать Эмили.

Она снова посмотрела в зеркало.

Она увидела

деревья, холмы, горы, снег. Тивию, прекрасную и благодатную страну, холодное немилосердное сердце которой окружали богатые прибрежные районы.

Она увидела

людей, крестьян, спешащих по делам. Галопом поскакали кони, одетые в черное всадники стали орудовать мечами, бросать пылающие факелы в соломенные крыши, втаптывать женщин и детей в холодную грязь.

Она увидела

мужчину в зеленом, который появился из ниоткуда и прыгнул на горящую крышу. Двигаясь быстро, как молния, он перепрыгнул на круп лошади, перерезал горло бандиту и сбросил его тело на землю. Он стремительно понесся вперед на коне, ничуть, не менее ловко и быстро сверкая ножом.

Один против многих. И он победил. Деревня была спасена.

Она увидела

мужчину в зеленом, который шел по освещенному факелами коридору, и в мерцающем пламени было видно его лицо – он был красив и молод, его голубые глаза сияли столь же ярко, как и льды его родины, черная остроконечная бородка была аккуратно подстрижена. На этот раз в руке у него был не нож, а меч. Он прошел по коридору и вошел в комнату, в просторный зал.

Там стоял длинный стол, за которым сидел мужчина в форме, окруженный другими мужчинами в такой же форме. Они смеялись. На столе лежали документы. Может быть, карты, может, что-то еще.

У них не было шанса. Герой Тивии скользнул в зал и перерубил мечом шею ближайшего к нему солдата. Не успели остальные и глазом моргнуть, не успел тот мужчина даже встать, как по полу одна за другой покатились головы.

Покидая зал, мужчина в зеленом оставлял там одних мертвецов, а документы на столе сгорели в огне, который скоро поглотил и тела, и зал, и стены, и портьеры.

Она увидела

здание – огромное, как Аббатство Обывателей, но широкое и приземистое, как толстый паук в центре своей паутины. К его дверям вела прямая как стрела улица. Эта улица вся была в цветах – в миллионах цветов разных оттенков, – и вдоль нее стояли люди, они ликовали и аплодировали, в то время как за спинами у них расположились мужчины в красно-черной униформе, бесстрастно наблюдавшие за всем происходящим и изучая глазами толпу.

Они были среди людей, они были на крышах, они были повсюду. Где-то далеко, в узком переулке, мужчины в униформе вытаскивали людей из толпы – людей, которые не ликовали и не хлопали в ладоши, как остальные, – и били их длинными дубинками, а затем бросали в железные фургоны.

А на ступенях цитадели, выстроившись в шеренгу, стояли старики – их лица были суровы и не выдавали чувств, а униформа не отличалась от униформы остальных. Перед ними стоял мужчина в зеленом, с голубыми глазами и аккуратной бородкой. На груди у него была алая лента – небольшая, всего лишь квадратный лоскут блестящей ткани, не более, – и он махал рукой толпе, пока один из стариков нашептывал ему на ухо, чтобы он махал и дальше и не останавливался, потому что у него получается хорошо.

Эмили моргнула, и картинка рассыпалась. Вздохнув, императрица посмотрела на Жукова.

Он подошел к зеркалу, вытянув руку перед собой и глядя на свое отражение. На прошлое. Эмили понимала это. Она узнала тивианскую цитадель в Дабокве. Узнала некоторых стариков на ступенях – это был их местный совет, который правил страной, получившей относительную автономию в рамках Островной империи.

Красивым мужчиной в зеленом был Жуков, это было очевидно. Красная лента служила наградой за его героизм и смелость, и службу народу.

– Что случилось? – хрипло прошептала Эмили. Она решила было повторить вопрос, подумав, что Жуков его не расслышал, но он ответил сразу.

– Мир изменился, императрица, – сказал он. – Равновесие нарушилось, и мир пошатнулся вместе с ним.

Отражение в зеркале снова изменилось. Эмили почувствовала, как ее притягивает к нему, и задрожала от холода на жаркой китобойне. Она смотрела, как образы в зеркале движутся, проигрывая сцену, которую она сотни, тысячи, миллионы раз воспроизводила в собственной памяти.

Дануоллская башня. Беседка над гаванью.

День, когда Корво принес плохие новости.

День, когда погибла мама.

Эмили почувствовала, как все внутри сжалось. Она увидела, как Корво разговаривает с императрицей. Она увидела слезы в ее глазах.

Она увидела, как появились «китобои», возглавляемые коварным Даудом. Увидела, как сверкнули их ножи. Увидела, как Корво вступил с ними в схватку и потерпел поражение.

Увидела, как они убили ее мать.

Увидела, как избитого до бесчувствия Корво утащили прочь.

Эмили закрыла глаза.

– Я не понимаю, – сказала она и, вновь открыв глаза, заставила себя взглянуть на Жукова, который смотрел в зеркало. – Как это связано с вами и с Тивией?

– Это напрямую связано с Тивией, – прошипел Жуков, не скрывая ярости.

Эмили отпрянула.

Он выбросил руку к зеркалу и снова потянул назад, словно перебирал струны времени, чтобы показать еще кое-что. Картина сменилась, в зеркале снова показалась цитадель. Толпа ликующих людей, множественные аресты. Чествующий героя совет. И…

Нет. Все было иначе. Совету не доставало более половины членов, включая сердитого старика, который нашептывал Жукову, что делать. Жуков там был, но одет не в зеленое, а в черное и красное – в военную форму. От остальных его отличала лишь алая лента, приколотая к груди.