Адам Хлебов – Золото. Назад в СССР 2 (страница 6)

Она быстро вернулась. Пока она накачивала грушу, я спросил:

— Вы сказали, что у Кости был посетитель?

— Да, к нему приходила девушка, корреспондент московской газеты. Она прямо перед вами ушла.

— Вот сучка!

Девушка неодобрительно посмотрела на меня. Она закончила измерение давления и озадаченно посмотрела на Костю.

— Клофелин.

— Что?

— Судя по показаниям давления и его состояния, ему подмешали в алкоголь клофелин.

Девушка недоуменно посмотрела на меня.

— Что вы такое говорите? Кому из людей такое в голову придет? Вы что? Это исключено.

Почему меня ее слова не удивили. Как же они тут все были наивны.

Девушка потянулась к бутылке, но я ее остановил.

— Не трогайте, пожалуйста. Не знаю, кто может в Поселке провести дактилоскопию, но на бутылке и стакане наверняка сохранились отпечатки. Участковый вряд ли сейчас станет этим заниматься. Надо везти в город.

Она с недоверием посмотрела на меня. Но притрагиваться не стала.

— Где бы сделать анализ спиртного? У нас в Поселке есть санэпидемстанция?

— Не поняла вас? Вы кто вообще?

— Я его коллега. Геолог. Его напарник. Мы вместе с ним ходили в последнюю геологическую партию, в которой он сломал ногу.

— Вы Илья, он говорил мне о вас. Он вас ждал. С утра после того, как привозили Ямазова, Константин выходил на костылях в коридор и что-то спрашивал про вас. Мне кажется, он тоже, как-то с вашей экспедицией связан.

— Ямазов здесь?

— Нет, его родственники забрали, ни к какую не согласились оставлять. Скажите, а вы раньше у больного не замечали подобных состояний. Обмороков, эпилептических припадков?

— Нет. Если не считать ноги, то он был самым здоровым человеком из всех, кого я знаю. Он никогда и ничем не болел. Он очень сильный парень. Мог пройти с сорокакилограммовым рюкзаком сорок -пятьдесят километров в день. Даже в сильный мороз. Поверьте, такое не каждому местному под силу. К которому часу его должны были везти на посадку в кукурузник?

— УАЗик должен был заехать в пять. Самолет вылетает в шесть. Теперь я даже не знаю, стоит ли его трогать.

— Звоните Алене Сергеевне.

— Что же с ним такое?

Она уже встала, сложила руки на груди и держала себя за подбородок

— Да говорю же вам, его отравили, доктор, отравили. У вас есть бумажные пакеты? И мне нужна какая-нибудь банка. Нам нужно перелить в нее содержимое второго стакана.

Она кивнула и направилась к выходу. А я сел напротив Гибаряна на застеленную кровать.

Все-таки у меня, как у человека, попавшего сюда из грядущего, было небольшое преимущество перед теми, кто жил и честно трудился в настоящем времени.

Они все были очень наивными и доверчивыми. Даже преступники. Тот же Витек или Ямазов. Я чувствовал горечь оттого, что я не такой в том будущем люди будут совершенно другими. Их быстро научили не доверять никому.

Дежурный врач, крайне удивилась моему предположению про клофелин, на что там удивилась — отвергла и отказалась даже рассматривать эту версию.

Когда мы стали такими циничными и прожженными? Я смотрел на своего друга, и в моей голове всплыло студенческое воспоминание из той, прошлой «грядущей» жизни.

Москва, метро Юго-Западная. Я студент геофака. Конец восьмидесятых. Начало девяностых. Но на дворе пока СССР.

Я вышел из метро, и, как обычно, направился к автобусной остановке. Отсюда я ездил в свою студенческую общагу.

Недалеко от выхода из метро, человек пятнадцать разношерстной, еще советской толпы, сгрудились над парнем, сидящем на корточках у картонки.

Люди что-то громко и эмоционально обсуждали. Одни кого-то порицали, другие восхищенно что-то выкрикивали, словно болели за любимую хоккейную команду, забившую гол. Сама эта картина вызывала жгучий интерес. Я никогда раньше не видел ничего подобного.

Я был воспитан юношей, не падким на уличные бытовые зрелища, неизменно привлекающие зевак. Будь то мелкая автоавария или скандал, конфликт, чье-то неловкое падение и тому подобное.

С самого детства в моей семье считалось чем-то недостойным, праздно любопытствуя, останавливаться и с открытым ртом наблюдать за мелкими и незначительными событиями из чужой жизни.

Другое дело — прийти на помощь, оказавшись в гуще событий, стать их невольным участником. Это не возбранялось и даже в некоторых случаях приветствовалось.

Автобусы ходили по расписанию, и до ближайшего еще двадцать минут. Я посмотрел в сторону сборища и направился прямиком к этому действу.

Думаю, что направился туда, к толпе на Юго-Западной. Скорее не из любопытства, а потому что видел, как от толпы отделился вполне пристойно одетый пенсионер в шляпе и с лакированной деревянной тростью. У него имелась острая белая бородка и очки в роговой оправе.

Его обзывали неудачником и обидным словом «лох», еще не вошедшим в обиходный лексикон каждого российского гражданина.

Я смотрел на лица своих соотечественников и удивлялся. Шел туда, потому что мне казалось, что там творилась какая-то вопиющая несправедливость.

При этом воздух был наэлектризован энергией азарта, риска и ожидания удачи, точнее, фарта — какой-то неведомой темной стороны этой самой удачи.

Я подошел поближе и увидел картину, подобную той, которая разыгрывалась в популярном в те годы сериале «Трест, который лопнул». Это был фильм про приключения двух очаровательных мошенников, живущих за счет доверчивых простаков.

В одной из серий эти двое одурачивали группу ковбоев, в игре в наперсток. Они ловко обманывали и извлекали из предвосхищения удачи легкие деньги.

— Кручу, верчу, обмануть хочу! — выкрикивал нагловатый молодой аферюга, с еще диковинной по тем временам бейсболке на голове и солнечными очками на носу, вращая на картонке блестящие стальные рюмки без ножек.

Рюмки напоминали по форме наперстки —тот же усеченный конус. Просто были крупнее, примерно размером с шарик от пинг-понга.

Наперсточник, так называли этих мелких уличных проходимцев, заводил толпу. Он приподнимал то одну, то другую, то третью рюмку, показывая где именно находится небольшой шарик, по цвету напоминающий крупную жемчужину.

У каждой рюмки было свое прозвище.

— Маша, Глаша и Наташа, на обед поели каши. Кто угадает, где кашка, — на этих словах он демонстрировал шарик, — сегодня хватанёт Наташку за ляжку!

Потом он накрывал шарик одной из рюмок и начинал перемещать ее по картонке.

— Кто не хочет Наташку, смотрим внимательно! Выигрываем обязательно! Ведь за хорошее зрение — полагается денежная премия!

Он перехватывал другие рюмки, тоже переставлял их на игровом поле, вправо, влево, вверх, вниз. Двигал конусы двумя руками одновременно крест-на-крест, потом по диагонали. В общем, по всякому. Наконец, останавливался.

Толпа преображалась за секунду и превращалась во что-то нечеловеческое. Дикое, необузданное и мерзкое в своем азарте. Осмысленность на лицах этих людей исчезала. Оставалась только одна эмоция — искаженное возбуждением желание выиграть.

Большое зло, только тестировало, присматривоалось, предвкушало, как будет обдирать в грядущем этих несчастных, потерявших разум.

Я был абсолютно уверен, что эти же люди, по крайней мере, девять из десяти, так же как и я, смотрели тот самый фильм про американских разводил в наперстки.

Разница была в том, что кино вместо рюмок использовали скорлупки от грецких орехов и более мелкую жемчужину.

Но к моему удивлению, люди всех полов и возрастов, в том числе семи-восьмилетние дети и пенсионеры, кричали и тыкали пальцем в ту рюмку, под которой, как им казалось, был спрятан шарик.

Но «ведущий» пока не торопился открывать. Он, как опытный факир, управлял градусом возбуждения толпы. Сидя на корточках и устроив руки на коленях, он едва заметно покачивался из стороны в сторону.

Его солнечные очки съехали на кончик носа, обнажив его бесстыжие глаза, смотрящие снизу вверх. Толпа гудела и пихалась за счет всё прибывающих зевак.

Наглый ублюдок очень органично переводил указательный палец с одного «наперстка» на другой. При этом он вопросительно вглядывался в толпу, как бы молча вопрошая мнение каждого.

— Вот тут, тут! — перебивая и толкая друг друга, кричали люди в толпе. Каждый считал, что он точно знает, где отгадка.

— Под этим колпаком шарик! — во весь голос кричала базарного вида бабка, доставая трясущимися руками деньги из своего кошелька.

Наперсточник моментально среагировал на первую «участницу» и достал из-за пазухи двадцать пять рублей одной купюрой.

Зажал ее между указательным и безымянным пальцем, провел ею у себя над головой.