Адам Хлебов – Скорость. Дарьяльский дрифт (страница 73)

Я с напарником улыбались.

А потом…

Мир вокруг будто вырвался из молочной пелены тумана, и вдруг — тень.

Огромная, расплывчатая, но чётко очерченная — фигура всадника, отражённая на облачной дымке, будто призрак, проступивший из самого воздуха. Сердце ёкнуло.

Мозг лихорадочно искал объяснение. Суеверие? Мираж? Галлюцинация?

Я остановился и начал осматривать окрестности. Повернул голову — и увидел его.

На вершине ближайшего склона, чёткий, как вырезанный из камня, всадник. Пастух верхом на лошади.

Я сразу узнал его. Мой спутник. Тот самый — с круглой папахой, сдвинутой набекрень, и длинным кнутом, свободно свисающим с запястья.

Он не двигался, лишь следил за нами — словно ждал, когда мы выедем из тумана.

Солнце било ему в спину, и лучи, преломляясь в кристаллах влажного воздуха, растягивали его силуэт в гигантскую тень — ту самую, что колыхалась на облаках.

Сам он казался не человеком, а духом гор, на мгновение явившимся из легенд. Я хотел было помахать ему рукой и крикнуть.

Но в этот момент лошадь встряхнула гривой, развернулась и неспешно унесла всадника прочь.

Мы с Лёней молчали. Тишина звенела в ушах. Через пару секунд я стал слышать своё дыхание, хриплое, как у загнанного зверя.

А потом ощутил боль в руках.

Пальцы.

Они всё ещё сжимали руль с такой силой, что суставы побелели, будто вросли в руль. Я попытался разжать их — но они не слушались, застыв в мёртвой хватке.

Лёня перевёл взгляд с места, где только что стоял всадник, на меня и на руки на руле.

Потом медленно опустил стенограмму на колени.

Лёня, не говоря ни слова, схватил мою кисть и начал методично разгибать один палец за другим. Суставы медленно поддавались.

— Вот чёрт… — я скривился, но уже чувствовал, как кровь возвращается в онемевшие руки.

— Думаешь, это был чёрт?

Я покачал головой.

— Наоборот.

— Что это было?

— Насколько я понимаю, пастух. Такое явление называется гало, хотя я в этом не уверен.

— Чтобы это ни было, я такое никогда не забуду, — пробормотал Лёня.

Он был очень озадачен. Потом штурман хлопнул меня по плечу:

— Братан, ты живой?

— Пока да.

— Тогда чего стоим, как бараны?

Мы переглянулись — и вдруг оба рассмеялись. Смех был нервным, срывающимся, но это был смех тех, кто только что вырвался из пасти смерти.

Толпа ревела. Кто-то кричал, кто-то свистел, кто-то просто размахивал руками, не веря своим глазам.

Люди встречала нас гулким ропотом, который нарастал, как волна перед штормом.

Сотни глаз — любопытных, восхищённых, завистливых — впились в наш израненный Дуремар.

Двое держали транспарант «Да здравствует советский автоспорт», над столом судей висел щит со свежей надписью: «Приветствуем участников ралли — Орджоникидзе 1982».

Рядом духовой оркестр.

До этого они сидели на ящиках из-под снаряжения, курили и лениво переговаривались.

Но как только мы подкатили к судейскому столу, дирижёр — сухопарый мужчина с седыми усами — резко вскочил, взмахнул палочкой, и…

Тишина.

На секунду.

Потом медь оркестра взорвалась маршем.

Трубач, красный как рак, выдавил из своего инструмента победный клич, барабанщик мощно забил в бас-барабан.

А тромбонист — толстяк с лицом запорожского казака — так рьяно заиграл, что у него слетела фуражка.

Звук разнёсся по ущелью, отражаясь от скал, будто сам Кавказ заиграл в нашу честь.

Какой-то дед размахивал своей «аэродромно-осетинской» кепкой гигантских размеров.

— Смотри-ка, — Лёня ткнул меня локтем в бок.

Я поднял глаза. Она.

Дзерасса.

Она стояла чуть в стороне. Высокая, стройная, нежная, как цветущая сакура с тонкими, как ветви, линиями.

Её тёмные глаза пылали — не восторгом, нет. Чем-то другим. Вызовом? Гордостью?

— Вон твоя подруга, — Лёня усмехнулся.

— А вон твои, — я кивнул в сторону, где улыбающаяся Марина, усыпанная веснушками, махала нам руками.

Рядом с ней — Маруся, скрестив руки, смотрела на Лёню с таким выражением, будто собиралась то ли задушить, то ли расцеловать.

— Ох, ёк-макарёк… — Лёня мгновенно сполз вниз, будто пытался провалиться под сиденье.

— От победы не уйдёшь, — я хлопнул его по плечу — вылезай. Победа любит смелых. И, кажется, не только победа.

Джанаев стоял чуть поодаль, бледный, с лицом, будто высеченным из гранита. Его глаза — чёрные, узкие — пожирали нас с ненавистью, в которой читалось одно: «Как вы посмели?»

А рядом — Кац. Худой, как жердь, самодовольный, с сигаретой в зубах.

Он то высокомерно улыбался, глядя в сторону руководителя оргкомитета ралли, своего заклятого врага, то ловил мой взгляд и кивал, будто говорил: «Я в вас не ошибся, парни! Я всегда знал, что утру нос этому ублюдку.»

Я не успел открыть дверь, как ко мне подлетел профессор.

— Ну что, герои? Живы, целы? Поздравляю с победой!

Я внимательно окинул взглядом толпу, но никого из наших недоброжелателей не обнаружил.

— Всё в порядке, профессор, — я достал из-под сиденья свёрток с кинжалом и передал ему.

Профессор засиял, будто солнце.

Лёня вздохнул, вылез из машины и, поправив куртку:

— Профессор, извините, гонка ещё не закончена.