Адам Хлебов – Настоящий Спасатель 2. Назад в СССР (страница 6)

— Фамилия, имя, отчество, — четко выговаривая каждый слог приказал представиться Сухоруков.

Я спокойно назвал.

— Число, месяц и год рождения, — наработанная интонация капитана не менялась

Я слегка замешкался на годе рождения. Я быстро назвал дату и месяц, ведь я отметил восемнадцатилетие пару месяце назад, а вот с годом произошла заминка. Мне действительно пришлось напрячь память, чтобы вычислить его.

Усталость затормаживала мою способность считать и реакцию. Меня больше заботила мысль о том, что мне не предложили сесть. Я не чувствовал ног от изнеможения.

— Ты что, Бодров не помнишь год своего рождения? О чем задумался? А? — это было сказано агрессивно. Сухоруков пристально смотрел мне в глаза. Я не отвел взгляда и ответил:

— Помню, шестьдесят второй. Но я провел больше одиннадцати часов воде, спасая себя и тех, кого я страховал при погружении и что-то голова не варит. Думаю о том, как тут не рухнуть перед вами.

Я загадал — если будут допрашивать стоя, — ничего хорошего ждать не следует. Если же предложат сесть — стало быть, что-то действительно изменилось к лучшему в этот сложный для меня день.

В отличии от Сухорукова, второй указал на табурет у стола и предложил мне сесть спокойным голосом.

— Присаживайся, Максим, ничего, что на ты? Товарищ капитан, вы же не против?

Я не стал дожидаться ответа капитана и буквально рухнул на табурет. Меня это радовало и можно было сказать, что в душе я почти счастлив от ощущения, что расслабил ноги и спину.

— Не против, — как бы угрожая мне проревел Сухоруков, — ну, давай, рассказывай, Бодров, как давно готовили побег? Куда собирались плыть? Как давно знаком со своими подельниками Старовойтовой и Ниязовым? Кто помогал готовить незаконное пересечение государственной границы? Чистосердечное признание облегчает.

Тааак. Начинается. Человек не должен доказывать, что он не верблюд, доказательство виновности человека лежит на обвиняющей стороне. Но капитана это мало волновало.

Мне хотелось послать его, но я не стал этого делать. Я спокойно отвечал ему попунктно. Вдруг он неожиданно спросил меня, признаю ли я себя виновным в предъявленных обвинениях? Этот вопрос сбил меня с толку.

Зато Сухоруков прекрасно владел собой. Если его чему-то и научили в учебном заведении КГБ, так это актерскому мастерству.

Он бешено вращал глазами, повышал голос, задавал один и тот же вопрос одинаковыми словами, но с разной интонацией. Разными словами, но с одинаковой интонацией.

Он преуспел в этом, потому что я уже сам запутался и пытался разобраться в его системе. Я не мог вспомнить спрашивали ли меня о некоторых вопросах прежде или нет.

Я заценил методы их работы. Такой способ допроса мог выявить вранье и несостыковки, если подозреваемый действительно лгал. Или выдавал частичную правду.

По большому счету, меня не били, не унижали, не пытались подавить мою психику. Если бы не время, в которое происходил допрос, я бы даже сказал, что всё происходило в рамках.

— Простите, — я обращался к обоим, ощущая, что это наверно самая длинная ночь в моей жизни — а допросы в ночное время разрешены?

К разговору подключился второй.

— Максим, ну зачем ты так? Мы уже начали тебе доверять. Да товарищ капитан, — он дождался пока Сухоруков кивнул, — Допрос обвиняемого не может производиться в ночное время, кроме случаев, не терпящих отлагательства. Обвиняемый допрашивается в месте производства предварительного следствия. Следователь вправе, если признает это необходимым, произвести допрос в месте нахождения обвиняемого. Усек? У нас как раз случай, не терпящий отлагательств. Это во-первых.

— Я просто туго соображаю. Дико извиняюсь.

— А во-вторых, где ты видишь ночь?

Я посмотрел в окно и увидел, что светает. Я понял, что не сплю сутки. Да ещё и какие сутки Второй видел мое состояние и я даже уловил в выражении его глаз, что-то типа сочувствия.

— Спать хочешь? Еще немного и мы тебе дадим выспаться. Все зависит от тебя.

Как хитро он это сказал. Поманил морковкой, но дать выспаться не значит отпустить на все четыре стороны. Они могут дать выспаться и в камере изолятора.

Мне нельзя было проявлять слабость. Голова гудела сразу в трех местах. В обоих ушах звенело, а область лба будто вибрировала.

— Нет, спать не хочу. Всё нормально, спрашивайте.

Я сам удивился своему упорству и воле. Мне показалось, что вместе со мной удивились и кгбшники, видавшие и не таких персонажей в этих кабинетах.

Они никак этого не проявили, но теперь смотрели на меня немного иначе, чем в начале допроса. Причина в том, что слабый характером уже бы сломался. А я вел себя не по возрасту. Я чувствовал, что они ощутили азарт, инстинкт охотника.

— Бодров, ты признаешь свою вину? Хватить валять дурака. Мы тебя наслушались уже. Правду давай. Как давно готовили побег? Куда собирались плыть? Как давно знаком со своими подельниками Старовойтовой и Ниязовым? Кто помогал готовить незаконное пересечение государственной границы? Чистосердечное признание облегчает.

Все пошло по второму кругу. С тем отличием, что в самом конце второй провернул неожиданный для меня трюк.

— Верю, что ты ни в чем не виноват. Подпиши здесь и или спать. Дежурный!

На мгновение мне показалось, что допрос, действительно, окончен и они поверили в мой рассказ о том, как мы искали подземный город, Ниязов под водой рванул вперед, а потом нас унесло течением.

Я десятки раз пересказывал, как выглядел вертолет, пограничный катер, рыбаки и их лодка и вот, наконец, меня отпускают. Сказать, что я ощутил облегчение, когда вызвали дежурного — ничего не сказать. Я улыбался. На столе у Сухорукова зазвонил телефон

Он поднял трубку

— Капитан Сухоруков, — он прикрыл трубку рукой и показал второму на стенку у себя за спиной, — да ты что…Дал признательные? И на него тоже?

Он многозначительно посмотрел на меня.

— Понял. Конец связи. Дежурный, отставить!

Дежурный развернулся на каблуках и вышел из помещения.

— Твой профессор дал признательные показания. Как вы в Турцию собрались умотать.

У меня даже не было сил нахмурить брови.

— Что? в Турцию?

— Да. В Стамбул. Смотри, даешь признательные и чистосердечное, — он рассказал, как будет заботиться чтобы на суде мне дали минимальный срок, и через пару лет снова свободен.

— А если не дашь, то по всей строгости…

Сухоруков снова повысил голос.

— Фамилия, имя, отчество, — он снова четко выговаривал каждый слог.

Я устало покачал головой, и снова представился. Я понял, что меня берут на пушку. Никаких признательных не существовало.

Мне опять задавали те же вопросы.

— Я спасатель ОСВОД, в мои задачи входило страховать двух водолазов. Мы погружались с членами научной экспедиции, которые проводили работы по поиску затонувшего древнего города Акра. Нас снесло течением…

Я повторял свою историю в сотый раз. В глазах мутнело. Я попытался понять, сколько времени. Казалось, что уже полдень. Второй вскользь спросил о Солдатенко. Я рассказал про больницу и то, что он учился в одном классе с отцом.

Сквозь звон в ушах я услышал спокойный голос Сухорукова

— Вот здесь подпиши. С моих слов записано верно, фамилия, имя, отчество полностью. Дата подпись.

Я читал рукописный текст, в точности дублирующий содержание моего рассказа. Всё кроме рассказа о Солдатенко. Его почему-то в протокол не включили.

— Дежурный!

В комнату снова вошел сержант с васильковыми погонами и петлицами.

— Выдай ему матрас и отведи в третью камеру.

— Есть, товарищ капитан.

— Или отсыпайся, Бодров.

Я не помнил, как получал матрас, по каким коридорам мы шли.Где мы останавливались, и где меня шмонали и отбирали ремень. Наконец, мы подошли к железной двери камеры с цифрой «три». Дежурный вместе с надсмотрщиком следовавшим впереди нас остановились. Надсмотрщик заглянул в глазок снаружи, потом прогремел связкой ключей, отпер дверь и сделал шаг назад, молча пропуская меня внутрь.

Я посмотрел на матрас в своих руках и зашел с ним в небольшую камеру.

Глава 4

Моя камера находились в полуподвальном помещении. Она пустовала — в ней никого не было. Как ни странно, но она показалась мне довольно светлой. Под потолком располагалось зарешеченное окно, сквозь которое яркое солнце освещало выкрашенные в серый цвет стены.

Они были заштукатурены «под шубу», чтобы попавший сюда не мог оставить надписи на них. Раньше я слышал, что в раствор для штукатурки для этого добавляли соль и известь, а потом наносили при помощи специального валика. Поверхность получалась с острыми, как иглы, бугорками.