Адам Хлебов – Настоящий Спасатель 2. Назад в СССР (страница 3)

Я поймал себя на мысли, что наверно, если бы был один, то давно бы уже сдался.

— Хрен, тебе! — подплыл к засыпающему Ниязову, и развернул его в себе лицом из последних сил, — посмотри на нее! Ты не должен спать ради нее. Она держится. Видишь? Давай, ты тоже держись, Ниязович! Будем вместе грести. Давай!

Но он закрывал глаза и, как мне казалось, ничего не понимал из того, что я ему говорил.

Мне хотелось сорвать с него шлем и врезать ему. Влепить пощечину. Отдубасить.

Но вместо этого, я положил его спиной к себе на грудь и медленно, поплыл перебирая ластами.

— Лен, давай. Держись за меня.

Девушка совсем плоха, подумалось мне. Она была похожа на сомнамбулу или зомби. Цвет ее кожи стал темным в лучах заходящего солнца. Она плыла брассом, лицом к берегу. Глаза ее смотрели в одну точку и ничего не выражали.

— Что видишь? — я понял

Она промычала в ответ что-то нечленораздельное.

— Машины?

Лена не ответила. Остановился и посмотрел туда где она только что скрылась под водой.

Это длилось мгновение. Я ощутил весь ужас выбора. Кого из них спасать? Да и смогу ли я? Сомнения разрывали сердце.

Не паниковать и включить мозги.

Всё, что я смог сделать — так это выбросить в ее сторону руку, пытаясь выхватить ее. Мне удалось коснуться ее гидрокостюма. Отлично. Я зацепился кончиками замерзающих пальцев. Было больно. Двоих я не вывезу. Я едва держал ее. Лена должна была помочь.

— Ты обещала помогать!

Она вынырнула и сделала глубокий шумный вдох.

И тут я внезапно услышал звук двигателя. Это было лучше любой музыки. Моторка. Звук усиливается. Идет к нам.

— Профессор просыпайся, нас нашли. Эй! ЭэээЙ, Ниязович! — это было больше похоже на стон, чем на крик.

Я вынырнул из-под него.

— Кричи, профессор! Держись на воде! Мне нужно помочь Лене…

Он встрепенулся, открыл глаза и развернулся на звук. Я ушел из-под него в воду. Потом с силой потянул на себя гидрокостюм Лены, положил ее себе на грудь, развернулся боком к берегу.

Мне хотелось видеть, как к нам приближалась лодка в лучах солнца, садящегося за горизонт

Глава 2

Это были местные рыбаки, заметившие нас в бинокль. Зная об особенностях течения, они тоже ждали погоды погоды. Один из разглядывал от скуки море в бинокль и после того, как волнение улеглось — обнаружил наши головы над водой. Они не были уверены в том, что это люди, но решили выйти в море и проверить. На наше счастье.

Понятно, что в это время года такое можно увидеть, только, если с нами произошло какое-то ЧП.

Я сидел у них в небольшом хозблоке, укутанный одеялом и одетый в зимнюю рыбацкую куртку теплые ватные штаны и шерстяные носки.

Я никак не мог согреться, хотя держал в руках зеленую эмалированную кружку с горячим чаем.

Рядом со мной в таких же одеждах сидел профессор, а Лена лежала на импровизированной софе, наспех собранной рыбаками низ досок и двух матрасов.

Рыбаки, которые подобрали нас находились тут же. Это были сухощавые, но крепкие, жилистые люди с загорелыми лицами бронзового цвета.

Их руки были испещрены длинными шрамами, прорезанными бечевой и сетями.

Чувствовалось, что глубокие морщины — на шеях, лицах и особенно в уголках глаз, появились от ежедневной тяжелой работы в море.

Так бывает у тех работяг, которые постоянно на солнце морщатся от напряжения и чрезмерной физической нагрузки.

В их облике было, что-то величественное и благородное, сродни древнеримским статуям.

Самый старший лет шестидесяти, с мясистым лицом, был лыс, кривонос и похож на сенатора Марка Порция Катона. Он отдавал короткие распоряжения, которые мгновенно выполняли другие рыбаки. С нами он был немногословен, и мне казалось, что он знает что такое испытать отчаяние, плавая в открытом море.

Я уже позвонил в свою контору ОСВОДа и сообщил, что мы живы и находимся в безопасности у рыбаков. Николай Иванович кричал в трубку от радости и рассказывал, что он всех поставил на уши вплоть до председателя Горисполкома и его замов. Я ухмыльнулся, услышав это. Вот Солдатенко обрадовался бы, если бы я с Леной и Ниязовым не выплыли.

Потом Николай Иванович пообещал связаться с ОСВОДовцами в Керчи, чтобы в ближайшее время и выслать за нами машину.

Мне предложили водки для того чтобы согреться, но я отказался.Знал, что это не более, чем миф — спиртное не согревает при переохлаждении.

Приём водки после многочасового пребывания в холодной воде лишь на короткое время даст ощущение тепла, но теплопотери при этом возрастут — сначала кровь начинает перемещаться быстрее и энергии тратится больше.

Человеку кажется, что ему стало теплее, но потом сосуды резко сужаются и озноб начинает колотить с новой силой.

Лена тоже отказалась. Ее буквально занесли в это маленькое помещение. Она была совсем без сил. С нее стянули мокрый гидрокостюм, великолепный влажный комплект немецкого нижнего белья моряков — нательную рубашку с длинным рукавом и кальсоны великолепного матросского нижнего белья, ГДРовского покроя.

Она совершенно не стеснялась и была безразлична к тому, что ее переодевали два незнакомых мужчины. В этой ситуации никто не среагировал обратил внимание на обнаженное и обессиленное женское тело. Включился, какой-то особый, людской инстинкт взаимовыручки и сочувствия. Ее заслонили от мужских глаз, хотя все и так отвернулись.

Не то, чтобы меня это поразило. Я не был в состоянии в думать и анализировать действия окружающих людей в тот момент. Я это всё понял позже. Когда картина пребывания в рыбацком хозблок после спасения, многократно всплывала в моей памяти.

А вот профессор с удовольствием согласился выпить водки. Он махнул сто грамм, а потом попросил ещё добавки.

Моряки щедро и с юмором наливали, не забывая предлагать закуску, но профессор пил и отказывался закусывать.

Один из рыбаков пошутил на тему неудавшейся попытки побега в Турцию.

Ниязов смеялся так, что мне было трудно разобрать: плачет или смеется он в действительности.

Мужики весело подшучивали про нас, про жизнь перебежчиков за границей, а потом разговор зашел не в то русло. Они стали об обсуждали возможно ли в это время года вплавь добраться до Турции.

Вечер переставал быть томным. То, что нам придется объясняться со спасателями и пограничниками я хорошо понимал, но быть обвиненным в попытке побега в капиталистическую я был явно не готов.

Масло в огонь подлил порядочно подвыпивший профессор.

— Может и доплыли бы, только течение помешало, — сказал он и пьяно улыбнулся.

Один из рыбаков, нахмурил брови и медленно переспросил

— Куда доплыли бы?

Профессор продолжал улыбаться он посмотрел на окружавших его людей пьяным взором, пытаясь сфокусироваться продолжить

— Вот, если бы не он, — Ниязов мотнул головой в мою сторону, — то мы уже были бы там.

Он неопределенно махнул рукой в сторону двери, за которой находилось море.

Ёперный театр. Здрасти-приехали. Только этого не хватало. Его слова могли быть истолкованы двояко.

Можно было понять, что «там» это в обсуждаемой Турции. Хотя, профессор имел ввиду — там на дне моря. Он хотел таком образом выразить мне признательность. Но его заплетающийся язык не позволял внятно формулировать мысли.

Хорошо, что я звонил в ОСВОД при свидетелях. Они должны были понять, что мы свои. Никакие не перебежчики. Хотя их мнение мало что значило.

Нас наверняка будут трясти и вести беседу с пристрастием.

Старик с лицом римского сенатора посмотрел недовольно на профессора, потом цыкнул на своих рыбаков и все разговоры прекратились.

Они по одному вышли из помещения, сославшись на «покурить».

В конце концов с нами остался только старший. Он и так был не особо разговорчивый. А теперь и подавно. Было видно, что после разговоров о заплыве в Турцию его тяготит наше общество.

Я не стал оправдываться и объяснять, что место, где мы находились не самая лучшая точка, для того чтобы переплыть море и сбежать из Союза.

Совершенно точно — самая неподходящая. Преодолеть пятьсот пятьдесят километров, или двести девяносто миль, вплавь по холодному октябрьскому Черному морю не просто глупо — самоубийственно.

Но у рыбаков уже возникло недоверие, которое нас разобщило. Даже, если бы они согласились, что в Турцию мы бы не доплыли и за две недели, то теперь все, что связано с нами вызывало бы подозрения.