Адам Хлебов – День Советского Сурка (страница 30)
— Здесь недалеко, пошли.
Он разворачивается, засовывает руки в карманы и деловито шагает в сторону Пироговской улицы.
Я испытываю страх и жгучий интерес одновременно. Боюсь, что в подворотне на меня нападут, дадут по кумполу и отберут все деньги, поэтому внутри готовлюсь бежать в любую секунду.
Сердце колотится, ладони потеют, но я иду следом, стараясь держать дистанцию.
Мы проходим мимо старого пятиэтажного дома с облупившимся фасадом.
У дальнего угла стоят четверо.
Парочка лет под тридцать — мужчина и женщина, они о чём-то тихо переговариваются.
Две полноватые молодые девушки-подружки лет двадцати пяти, одеты в широкие яркие штаны и светлые кофты.
Понимаю, что ни девчонки, ни их наряды совсем не в моём вкусе.
Мы подходим к ним, мой провожатый спрашивает:
— А где этот? Соскочил?
Одна из девушек в штанах оранжевого цвета отвечает:
— Сказал — сейчас придёт.
— Семеро одного не ждут, пошли.
Группа присоединяется к нам, тревога отпускает меня, эти люди не похожи на грабителей.
Мы снова шагаем.
За спиной слышатся шаги, оборачиваюсь — там мужик за сорок — командировочный с пластиковым дипломатом в руке, догоняет нас бегом.
На его лице читается недовольство.
— И далеко идти? — спрашивает он парнишку.
— Тут всё рядом, дядя. Скоро дойдём.
Ещё через пару минут провожатый заводит нас через арку во внутренний двор жилого дома, останавливается у подъездной двери, ведущей в обычный жилой дом.
Деревянная дверь с облупившейся коричневой краской приоткрыта.
— Так, с каждого по рублю. Так-то у нас пять, но сегодня скидка в честь Дня парашютиста.
— А разве все среди нас есть парашютисты? — интересуется командировочный.
От него прям пахнет кислым табаком. Я не курю, и мне особенно неприятен этот запах.
Я первым протягиваю деньги. Мне отсчитывают сдачу с пяти рублей.
— Я парашютист-инструктор! — отвечает парнишка. — Девчонки, а вы прыгали когда-нибудь? Хотите устрою?
Те с улыбкой мотают головами.
— Ну как хотите.
После того, как все рассчитываются, парень деловито убирает все деньги в карман.
С довольным видом приглашает всю компанию следовать за ним.
— В подъезде не шуметь.
Мы молча поднимаемся на четвёртый этаж и попадаем в самый настоящий подпольный клуб любителей западного кино.
В прихожей куча обуви — пар двадцать, наверно, не меньше. Запах соответствующий.
— Разуваться здесь, — показывает провожатый.
Мы идём по длинному коридору.
В комнатах справа и слева стоят допотопные телевизоры с выпуклыми линзами, к ним подключены прямоугольные коробки. Те самые видаки.
Зрители, иногда сидящие прямо на полу, смотрят разные фильмы. В одной из комнат показывают фильм с Брюсом Ли в жёлтом костюме, рубящегося с негром гигантского роста.
В другой, слева, комнате идёт «Эммануэль».
Увидев мельком постельную сцену из фильма, девчонки хихикают, прикрывая рты ладошками.
Командировочный нервничает и вытирает носовым платком пот с лица.
В третьей голос переводчика с прищепками на носу озвучивает Дона Корлеоне: «Ты пдиходишь ко мне, пдосишь о спдаведливости, но дедаешь это без уважения!»
Нас размещают в пустой комнате.
— Попрошу ничего не трогать, — предупреждает провожатый.
Мы киваем.
Кто-то садится на диван, кто-то — на кресло, мест немного. Я с девчонками сажусь на пол и оглядываю комнату.
Я в таких квартирах никогда не бывал. Она старая, ещё дореволюционная.
Мне кажется, что она должна принадлежать какому-нибудь профессору.
Квартира будто хранит в себе тихий, размеренный ритм профессорской жизни — в ней нет показной роскоши, но ощущается интеллигентность.
Высокие потолки с чуть пожелтевшей от времени лепниной словно приподнимали пространство над суетой улицы.
Старый скрипучий паркет.
Тяжёлые деревянные двери со стёклами и латунными ручками.
Похоже, что наш «кинозал» когда-то служил кабинетом.
Здесь стоит массивный книжный шкаф, до отказа набитый томами в тёмных переплётах; корешки местами стёрлись от частых прикосновений.
Пахнет книжной пылью, бумагой и табаком.
На стене висят настенные часы с маятником, который неторопливо раскачивается, подчёркивая вневременной дух этого дома.
У окна — письменный стол с зелёным сукном и лампой: на нём — стопка книг, и чернильница с пером, впрочем без чернил, остро заточенные карандаши.
На этажерке теснятся журналы с пожелтевшими страницами.
Наконец парашютист — так я окрестил парнишку, который привёл нас сюда — включают телевизор, задвигает плотные шторы на окнах.
В комнате воцаряется полумрак, мы сидим в тусклом отсвете от экрана, на котором мерцает «белый шум».
Парашютист предлагает сигареты и прохладительные напитки.
— Есть «Мальборо», двадцать за пачку, есть «Пепси» по пятёрке, вкус Америки! Кто-нибудь желает? — негромко спрашивает он.
Командировочный кривится:
— У нас в Кишинёве это «Мальборо» по рубль пятьдесят никто брать не желает, а ты за двадцать толкаешь!
Парень в ответ отшучивается: