Адалин Черно – Принцесса для зверя (страница 25)
Я разворачиваюсь и хочу выйти из комнаты для посещения, потому что не могу находится рядом с ним, это меня задевает сильнее, чем обвинения, которые на меня вешают.
— Одно твое слово, принцесса, и ты сейчас же выйдешь отсюда.
Вздыхаю, потому что я не хочу так. Я, наверное, глупая, потому что все еще верю в великую силу правосудия. И надеюсь, что ему не придется прикладывать к ней руку, потому что я больше не хочу, чтобы нас хотя бы что-то связывало. Не хочу быть ему обязанной и знать, что он единственный, кто помог мне в трудной ситуации.
— Мне не нужна твоя помощь, — уверенно говорю я и стараюсь держаться, хотя с каждой минутой это становится все сложнее и сложнее.
— Остановись, — он бьет по стеклу и оно начинает дрожать.
Тимур наносит удар за ударом, вымещая всю злость на перегородке, как на боксерской груши.
— Нет, Тимур. Наш брак окончен. Подавай на развод и со спокойной душой расскажи журналистам, что любовь всей твоей жизни обычная мажорка, не заботящаяся о жизни других.
— Вернись, — кричит Тимур и вновь обрушивает удар на перегородку
Охрана вбегает в комнату и они пытаются успокоить Тимура, но у них это не получается. Еще бы, ведь они пытаются остановить чемпиона по боксу.
Я с тоской смотрю на бесполезные попытки охраны что-то предпринять и понимаю, что когда все закончится, если, конечно, закончится, я не смогу простить его недоверчивого взгляда. Его простого “ты уверена?”. Перед глазами проносится множество споров, ссор и скандалов, которые были между нами, но мы договаривались, старались находить компромисс.
— Вернись и ответь, — кричит Тимур.
— Прощай… — говорю последнее и разворачиваюсь, протягивая руки, чтобы на них защелкнули наручники.
Я выбегаю оттуда и внутри такой раздрай. К кому мне обратится? Если я ничего не буду предпринимать, то меня точно посадят. Следователь говорил, что минимальный срок, который мне светит — три года… Но думаю, сейчас мне много припишут, даже не посмотрят, что дочь Довлатова.
Руки трясуться, но я все же прошу еще один звонок.
— Не положено, — служит мне ответом, и я понимаю, что обратиться мне не к кому.
Неделю ко мне никто не приходит. Даже отец… Адвокат, который ко мне пришел, ничего толком не говорит, зато уверяет говорить правду. Настаивает на чистосердечном признании. Меня ежедневно таскают на допросы и склоняют к признанию вины, но это не моя вина.
Я полностью вымотана.
Мне хочется просто лечь и уснуть, чтобы не было этих подъемов в семь утра на допрос. Одиночной камеры, где я начинаю чувствовать себя изгоем, даже полицейские смотрят с презрением и не верят ни одному моему слову. Я уверена, что и адвокат не верит, потому что он заставляет меня признаться, а я не знаю, в чем должна признаваться.
— Ваше дело будут рассматривать сегодня, после обеда, — сообщает следователь, — не хотите ни в чем признаться, это уменьшит ваш срок… Последняя попытка.
— Мне не в чем признаваться. Там не я. Я была в клубе и не выходила оттуда, — как болванчик повторяю вновь и вновь одну и ту же фразу.
— Как скажите, скоро увидимся, — он выходит, а у меня руки начинают дрожать.
Мне никто ничего не говорит. Даже мысленно я понимаю, что меня могут посадить. Я даже вижу себя за решеткой. Молодую, неопытную, маленькую в холодной тюрьме. Я знаю, что Тимур мне не верит. Не хочет верить, слушать, знать.
Через пару часов за мной приходят. Надевают наручники, как самому опасному преступнику, усаживают в машину и везут в зал заседания. Мне страшно. Только мы приезжаем, как нас окружают вспышки камер и журналисты, они задают вопросы и буквально в лицо суют объективы. Мне не по себе. Полицейские защищают меня, как могут, и быстро уводят внутрь. Тут тише, но сама обстановка давит на меня. Мы проходим по коридору и передо мной открывают дверь.
— Проходите.
В зале много людей… Там Тимур, отец, Генрих Илларионович, Сабина… Все… Все кто был в том клубе. Я присаживаюсь рядом с адвокатом, по правую сторону меня охраняет полицейский.
— Встать, суд идет.
Началось.
По десятому кругу выслушивали всех. А я смотрела, как Тимур хмурится и постукивает пальцами по папке. Я надеюсь до последнего, что он мне поможет. Больше некому, отец вообще сказал, что мне пора взрослеть и колония будет хорошим уроком.
Это было большим ударом для меня. Как родной отец может такое говорить о своей дочери?
— Мы готовы выслушать сторону обвинения, — монотонным голосом говорит судья.
Прокурор зачитывает обвинение и перечисляет статьи за которые мне светит до четырех лет лишения свободы. Он требует назначить именно максимальную меру пресечения, от чего мое сердце замирает, и я только представляю, сколько мне предстоит провести здесь. Страшно. Я провела тут не так много, а тут… четыре года. Я все еще не могу поверить, что меня кто-то способен вытащить. Адвокату, судя во всему, плевать.
— Четыре года! — скандируют присутствующие в зале. — Так ей! Убийца! За решетку!
Я медленно осматриваю зал и натыкаюсь на бешеный и злой взгляд, направленный в мою сторону. Тимур. Мой зверь. Моя погибель.
— Обвиняемая, защита, есть что добавить?
— У меня нет, ваша честь, — отвечаю дрожащим голосом. — Я уже говорила, что я этого не делала.
— Позор! Как она может? Убийца!
Я снова прикрываю глаза. Шум толпы раздражает, а взгляд серых глаз прожигает меня насквозь. Не помог. Не поверил. И ничего не сделал.
— Ваша честь, — слышу голос адвоката. — У нас есть свидетель, — он делает паузу. — Девушка, утверждающая, что ей заплатили, чтобы подставить обвиняемую.
Я резко смотрю на него и даже не знаю, что сделать, в ноги упасть или зареветь от бессилия. За эту минуту у меня жизнь пролетает перед глазами.
— Пригласите свидетеля.
В зал заходит девушка с пакетом. Она рассказывает, как было на самом деле. Что незнакомец позвонил по телефону и предложил крупную сумму денег. Заказчика она не видела и голос походил на механический.
Ее слова взорвали толпу. Многие не верили, что это правда, кто-то кричал, что я все подстроила специально. Адвокат передает суду пакет с записью переговоров девушки с заказчиком, а также выписки из банка, свидетельствующие о переводе.
Я медленно оседаю на скамейку. Неужели это правда? Меня освободят? Я не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я слышу:
— Признать невиновной.
Я не могу в это поверить и осознаю только тогда, когда мою клетку открывают и с меня снимают наручники. Меня кто-то поздравляет, что-то говорит, но я едва ли понимаю, что произошло.
Уже на улице, когда я выхожу вслед за всеми, Тимур подходит ко мне. Отец вместе с Мариной даже не остался, чтобы поговорить со мной. Они просто сели и уехали. Да и с Тимуром, если честно, разговаривать не хочется.
— Это ты все устроил? — спрашиваю у него.
— Нет, — он пожимает плечами. — Я не знаю кто, но это выглядит наигранно, — серьезно говорит он. — Вот, — он тянет мне какие-то листы. — Подпиши документы о разводе.
Глава 33
Пять месяца спустя
После того происшествия сбегаю ото всех. Я окончательно прекращаю общаться со всеми, даже с подругами. Единственный, с кем я все еще поддерживаю отношения — Генрих Илларионович.
Я помню, как после суда я вернулась в квартиру и плакала. Ревела от того, что меня все предали. Даже те, кого я считала семьей. Это больно, дико, совершенно несправедливо в отношении меня, но кого-то это волнует? Нет… Им всем наплевать. Ко мне никто не приходит и не звонит. В сети только и пестрят фото Тимура и предательницы Сони. Но все же есть и те, кто считают, что я не виновата. И моей семье стоило бы устыдится, но, увы…
Я в тот же день поставила подпись о разводе и даже не спросила мотивов его поступков. Плевать, почему он так поступил, почему это сделал. Я думаю, что на него давила пресса, возможно даже те, с кем у него были контракты. Тимуру ни к чему жена, с которой возникали проблемы. Я горько усмехнулась. Кто бы сомневался, что взамен моей поддержке он отвернется и забудет о моем существовании.
Я уехала, изменив свою жизнь. С отцом я так же перестала общаться, потому что сил смотреть на их счастливую семью и на то, что я не нужна, у меня попросту не было. Тогда я решила, что лучшим выходом будет поездка в другую страну. Что подальше от Тимура и ото всех я смогу жить. Помощи ждать было неоткуда. Отец денег бы не дал, а вот Генрих Илларионович помог вернуться в штаты и пойти на учебу. Все четыре года экономического я трачу на кое-что другое. На то, что мне по духу, то, что нравится и чем бы я хотела заниматься. Я поступаю на ветеринарный.
Генрих Илларионович, если и удивлен, то совершенно не подает виду. Он терпеливо помогает мне, после чего я отправляюсь в Штаты. Ощущение, что я поступаю правильно, присутствует со мной и помогает найти силы на дальнейшую жизнь. Генрих Илларионович радуется за меня и предлагает несколько вариантов, чтобы облегчить мою жизнь. Я отказываюсь от съема квартиры и помощи в покупке машины. Решаю, что лучше я буду жить в общежитии, чем пользоваться его помощью и дальше.
Все.
Мне тут нравится. Правда. У меня такое впервые, но сейчас я уверена, что на своем месте. Мне нравятся животные, люблю за ними ухаживать. Всегда любила. И теперь у меня будет возможность их лечить, помогать в проблемах со здоровьем.
Я даже устраиваюсь волонтером в приют. Раньше, из-за того, что у папы была аллергия, я не могла завести питомца. А сейчас меня буквально начинает трясти от того, что я им помогаю и кормлю. За этого время я успеваю даже найти себе подработку в ветеринарной клинике при университете, деньги не большие, но на мелочи мне хватает. И на пару часов прихожу, как волонтер в приют для животных. У меня сердце начинает сжиматься, когда вижу, как бедных собак выкидывают. И это не только дворняги, но и очень дорогие породы. И я понимаю, что это все прихоти богачей и их безответственность…