Ада Цинова – За закрытой дверью (страница 23)

— Мира, ты уверена, что хочешь это продолжить? В следующий раз все может закончиться не так благополучно.

— Да, Андрей, я все решила. Прости, что все так нелепо. Ты изменился, знаю, очень изменился. Может, если бы с самого начала все было так, то я бы никогда не ушла. Но уже поздно. Я люблю Диму, хоть ты заслуживаешь любви больше. Я бы, правда, хотела любить тебя, а не его, но не могу.

— Что будет дальше, Мира? Вернешься к нему, а потом? Какой ты видишь свою жизнь и жизнь своего ребенка?

А вот этот вопрос особенно болезненный. У меня есть на него ответ, и он добьет Андрея.

— В ней будет только Дима. Дима отец Мишутки, чтобы не значили все эти анализы. Это его ребенок, только его. Прости Андрей, но пока я не могу представить тебя в жизни сына. Мишутка слишком маленький: нам придется общаться и видеться, а я этого не вынесу. Мне будет очень тяжело, если вы вдвоем вновь будете рядом. Возможно, я расскажу Мишутке позже, когда он подрастет и, если он сам захочет, то будете общаться. Но пока нет, прости.

— Это твое решение и я приму его, — говорит Андрей. — Хотя, конечно, рассчитывал на другой исход.

Андрей пытается натянуть бывшую маску сдержанности, но это так не работает. Когда научился чувствовать, приходится чувствовать не только радость, но и боль. Вижу его боль, разочарование и отчаяние. Удавка разрезает кожу.

— Черт, Андрей, все должно было быть не так. Раз уж мы подожгли друг друга, то должны были хотя бы погореть. Ты заслуживал красивый роман, а не пару чокнутых дней, которые закончились отвратной сценой с моей несостоявшейся смертью.

— За эти пару дней я прожил больше, чем за всю жизнь. Мира, спасибо, что научила меня любить.

— Спасибо за то, что любил.

Подхожу к Андрею, хотя, может, лучше было бы уйти. Ему будет еще больнее, но я хочу поставить именно такую точку. Дотрагиваюсь его гладкой щеки и целую. Нет уже никакой страсти, да и на нежность не тянет. Поцелуй-прощание горький, зато отрезвляющий.

— Прощай, Андрей, — говорю я и выхожу, чтобы не заставлять его выдавливать ненавистное слово.

Мне даже хуже, чем в прошлый раз. Тогда я разбила сердце мужа, который не смог меня понять, разбила признанием, что спала с его братом. В этот раз я оставляю с раной на сердце того, кого могла бы полюбить, если бы не полюбила другого. Хоть вся тушь оказывается на щеках вместе со слезами, чувствую себя свободной от старых ошибок и на прорезавшихся крыльях лечу совершать новые.

Глава 26

Дом, милый дом. Двор, кстати, тоже милый. Зеленая лужайка с Мишуткиными качелями и плетеными креслами. Под окнами расцвела целая полянка сине-фиолетовых цветов, которые видела только в Европе. Не знаю, как они называются. Других растений у нас нет, только высокие туи. Машина Димы не на стоянке, но я знаю, что он дома. Не настолько у нас, конечно, сильная телепатическая связь: просто входная дверь брошена нараспашку.

Решаю зайти тихо, не возвещая о своем прибытии хлопком двери или брошенной на пол сумкой. Мне нужно хоть немного собраться с мыслями: я так и не решила, что скажу. Поворачиваю к кухне и замираю в арке-проеме. Дима сидит за столом спиной ко мне, перед ним еще полная бутылка виски, стакан и предмет, который вызывает удушающий ужас. Опрокинув стакан, Дима поднимает пистолет и со скучающим видом направляет на цель.

Мне так холодно, как не было даже в ледяном море. Все внутри сжимается, словно ожидает прилета новой пули. Но нет, конечно, Дима целится не в меня. Пистолет у его виска. Не успеваю ни о чем подумать, испугаться или крикнуть, как он нажимает на спусковой крючок. Щелчок. Не выстрел. Щелчок. Мне плохо настолько, что сейчас упаду в обморок.

— Пух, — драматично откидывает Дима голову.

Его глаза закрыты, меня он так и не увидел. Возвращается в исходное положение и крутит пистолет на столе двумя пальцами.

— Опять холостая, — заявляет он и наполняет новый стакан.

Русская рулетка? Пьет и играет со смертью? Какой же он чокнутый. Просто идиот. Взять бы и пристрелить его за такое! Делаю шаг навстречу, даже пистолет уже не пугает. Я только что пережила смерть любимого человека, чего еще бояться?

— Надеюсь, в обойме есть и вторая, — говорю я, присаживаясь напротив.

Не скажу, что Дима светится от счастья, да и вряд ли набросится с поцелуями. Он пустой: нет зрачков в глазницах, ни эмоции на вечно живом лице. Неудивительно. Как должен выглядеть человек, готовый умереть?

— Мне и одной хватит, не беспокойся, — отвечает он с искусственной улыбкой.

— А вторая не для тебя. Забрызгаешь мозгами наш стол — и мне придется добавить своих.

— Смешно.

— Да нихуя.

Минута взаимного неопределенного взгляда, и Дима говорит:

— Где сейчас Мишутка? Я пиздец как соскучился.

— У твоей мамы. Она от него без ума, и Мишутка с ней отлично поладил.

— Я проебал все, — внезапно откидывается на спинку стула Дима, его глазницы переполняются болью. — Все. Самую охуенную на свете жену, лучшего ребенка, бизнес, все деньги, все, что у меня было. Я банкрот, Мира. Все, блять, больше нет ничего. Совершал ошибку за ошибку, хуй положил на все дела — и вот результат. Было вообще не до бизнеса, ну вот его и нет. Машину уже продал, чтобы закрыть долги, дом продам на выходных. Я проебал абсолютно все.

— Всегда можно начать заново. Начнем вместе, — Дима молчит, только смотрит на меня так, словно сомневается в моей вменяемости. — Перестрелять друг друга проще, чем простить, но, может, хотя бы попробуем?

— Нахуя тебе это? Я тебя чуть не убил.

— А я тебя.

— Мира, ты заслуживаешь лучшего, и у тебя есть это лучшее. У тебя будет пиздатая семья: сын, мужик, который по приколу судьбы еще и его родной отец! Мужик, который ни руку не поднимет, не оскорбит, бабла горы, «Поршик», фирменные шмотки. Ну так и иди туда, где должна быть!

— Я пришла.

Моя улыбка умножает боль в глазах Димы. Еще никогда не видела, чтобы его глаза блестели из-за повышенной концентрации слез.

— Совсем ебанутая? — Дима делает рывок к столу, но меня не дотрагивается. — Куда ты, блять, пришла?! Это я последние извилины отбил или всегда была с ебанцой?

Лишь пожимаю плечами и смеюсь. Теперь рывком из-за стола выхожу я. Сажусь на корточки рядом с Димой и беру его колючие щеки в свои ладошки. Ему приходится смотреть на меня, свою уязвимость прятать некуда.

— Я люблю тебя. Люблю тебя, — втыкаю ему прямо в лоб это «тебя».

— Даже таким? Таким, блять, любишь? — вздрагивают губы Димы.

— Люблю любым.

Я целую его, целую снова и снова, пока Дима не сползает ко мне на пол. В этот раз баллон с кислородом у меня, и, похоже, он наконец-то хочет дышать. Наши поцелуи одновременно грязные и чуть не святые. У каждого внутри свежие раны покрываются коркой. Наши поцелуи соленые от его слез и бесконечные из-за моей ненасытности. Руки Димы в моих волосах, но он не гладит их, лишь тянет к себе все ближе, судорожно вцепляясь в момент.

— И я люблю тебя, — как-то умудряется вставить Дима и снова целует.

Дима сомневался не во мне и не в себе, он сомневался в самой любви. Когда нам было хорошо, он ждал подвоха, потому что привык, что «хорошо» не для него. Видимо, установка, приобретенная в детстве, срабатывала на подсознании. Первопричину — страх, природу которого вряд ли он и сам понимал, Дима глушил единственным знакомым механизмом. Показать худшее, что ты можешь, чтобы тебя разлюбили сразу, а не страдать потом. Нелогично, странно, тупо? Сначала мне тоже так казалось, а потом я попробовала представить его ребенком.

Во всех нас живут дети, особенно тяжело приходится раненным и недолюбленным. Мужикам приходится хуже, женщины чаще отличаются большей осознанностью. Требований и долженствования к мужчинам больше. Мальчикам запрещают проявление чувств и винят за слабость. Само общество пытается выдавать мужчин за сильнейшую часть, хотя в самом деле они самые непредсказуемые и раздавленные. У женщин есть дети, с которыми не хочешь повторять ошибок своих родителей, а еще есть мужики, которые порой ведут себя как дети. Но это не твои дети, это чужие, разрушенные дети, которых или отпихиваешь, или принимаешь. Могут попасться мальчики с комплексом отличника, а могут с комплексом подонка.

Хорошие мальчики пытаются заслужить любовь, ведь чувствуют себя любимыми, только когда мама хвалит. Им нельзя ошибаться, они живут ради других и боятся собственных чувств. Плохие мальчики заранее разочарованы в жизни. Все, что они видят, это наказания любовью, презрение и лишение тепла за неудобное поведение. Плохие мальчики разочаровывают заранее, хотят казаться хуже, чем есть, чтобы в очередной раз не почувствовать, как любовь превращают в оружие.

Истинная любовь безусловна. Тебя любят за то, что ты — это ты. С твоими ошибками и недостатками. Любят, даже когда ты сам себя не любишь. Дима не верил, что так возможно, поэтому и отталкивал от себя то, что хотел сохранить. Всего-то привычка отпихивать близких, чтобы не отпихнули тебя. Но, черт, я люблю его и готова простить ошибки. Меня отпихнуть не вышло, и, кажется, прямо сейчас сознание Димы выполнило зрелищное сальто.

Поцелуи постепенно сходят на нет, каким-то образом оказываюсь на коленях Димы. Сидим уже не на полу, а на стуле, и просто смотрим друг на друга.

— Мира, у меня и счета нулевые. В кошельке пара сотен евро. Это все.